Неровный ветер страшен песней, 
звенящей в дутое стекло. 
Куда брести, октябрь, тебе с ней, 
коль небо кровью затекло? 
Сутулый и подслеповатый, 
дорогу щупая клюкой, 
какой зажмешь ты рану ватой, 
водой опрыскаешь какой? 
В шинелях — вши, и в сердце — вера, 
ухабами раздолблен путь. 
Не от штыка — от револьвера 
в пути погибнуть: как-нибудь. 
Но страшен ветер. Он в окошко 
дудит протяжно и звенит, 
и, не мигая глазом, кошка 
ворочает пустой зенит. 
Очки поправив аккуратно 
и аккуратно сгладив прядь, 
вздохнув над тем, что безвозвратно 
ушло, что надо потерять, - 
ты сажу вдруг стряхнул дремоты 

с трахомных вывернутых век 
и (Зингер злится!) — пулеметы 
иглой застрачивают век. 
В дыму померкло: «Мира!» — «Хлеба!» 
Дни распахнулись — два крыла. 
И Радость радугу в полнеба, 
как бровь тугую, подняла. 
Что стало с песней безголосой, 
звеневшей в мерзлое стекло? 
Бубнят грудастые матросы, 
что весело-развесело: 
и день и ночь пылает Смольный. 
Подкатывает броневик, 
и держит речь с него крамольный 
чуть-чуть раскосый большевик... 
И, старина, под флагом алым - 
за партией своею — ты 
идешь с Интернационалом, 
декретов разнося листы. 

1918