Овраг укачал деревню 
(глубокая колыбель), 
и зорями вторит певню 
пастушеская свирель. 
Как пахнет мятой и тмином 
и ржами — перед дождем! 
Гудит за веселым тыном 
пчелиный липовый дом. 
Косматый табун — ночное - 
шишига в лугах пасет, 
а небо, как и при Ное; 
налитый звездами сот. 
Годами, в труде упрямом, 
в глухой чернозем вросла 
горбунья-хата на самом 
отшибе — вон из села. 
Жужжит веретёнце, кокон 
наматывает рука, 
и мимо радужных окон 
куделятся облака. 
Старуха в платке, горохом 
усыпанном, как во сне... 
В молитве, с последним вздохом, 
ты вспомнила обо мне? 
Ты вспомнила все, что было, 
над чем намело сугроб?. 
Родимая! 
Милый-милый, 
в морщинах прилежный лоб. 
Как в детстве к твоим коленам 
прижаться б мне головой... 
Но борется с вием-тленом 
кладбище гонкой травой; 
но пепел (поташ пожарищ) 
в обглоданных пнях тяжел... 
И разве в дупле нашаришь 
гнездо одичавших пчел; 
да, хлюпнув, вдруг захлебнется 
беременное ведро: 
журавль сосет из колодца 
студеное серебро... 
Пропела тоненько пуля, 
махнула сабля сплеча... 
О теплая ночь июля, 
широкий плащ палача! 
Бегут беззвучно колеса, 
поблескивает челнок, 
а горе простоволосым 
глядит на меня в окно. 
Ах, эти черные раны 
на шее и на груди! 
Лети, жеребец буланый, 
все пропадом пропади! 
Прощайте, завода трубы, 
мелькай, степная тропа! 
Я буду, рубака грубый, 
раскраивать черепа. 
Мое жестокое сердце, 
не выдаст тебя, закал! 
Смотри, глупыш-офицерик, 
как пьяный навзничь упал... 
Но даже и в тесной сече 
я вспомню (в который раз) 
родимой тихие речи 
и ласковый синий глаз. 
И снова учую, снова, 
как зерна во тьме орут, 
как из-под золы лиловой 
вербены вылазит прут. 

1920 
Бровары