1 

Мне хочется о Вас, о Вас, о Вас 
бессонными стихами говорить... 
Над нами ворожит луна-сова, 
и наше имя и в разлуке: три. 
Как розовата каждая слеза 
из Ваших глаз, прорезанных впродоль! 
О теплый жемчуг! 
Серые глаза, 
и за ресницами живая боль. 
Озерная печаль живет в душе. 
Шуми, воспоминаний очерет, 
и в свежести весенней хорошей, 
святых святое, отрочества бред. 

Мне чудится: 
как мед, тягучий зной, 
дрожа, пшеницы поле заволок. 
С пригорка вниз, ступая крутизной, 
бредут два странника. 
Их путь далек... 
В сандальях оба. 
Высмуглил загар 
овалы лиц и кисти тонких рук. 
«Мария, — женщине мужчина, — жар 
долит, и в торбе сохнет хлеб и лук». 
И женщина устало: 
«Отдохнем». 
Так сладко сердцу речь ее звучит!.. 
А полдень льет и льет, дыша огнем, 
в мимозу узловатую лучи... 

Мария! 
Обернись, перед тобой 
Иуда, красногубый, как упырь. 
К нему в плаще сбегала ты тропой, 
чуть в звезды проносился нетопырь. 
Лилейная Магдала, 
Кари от, 
оранжевый от апельсинных рощ... 
И у источника кувшин... 
Поет 
девичий поцелуй сквозь пыль и дождь. 

Но девятнадцать сотен тяжких лет 
на память навалили жернова. 
Ах, Мариам! 
Нетленный очерет 
шумит про нас и про тебя, сова... 
Вы — в Скифии, Вы — в варварских степях. 
Но те же узкие глаза и речь, 
похожая на музыку, о Бах, 
и тот же плащ, едва бегущий с плеч. 
И, опершись на посох, как привык, 
пред Вами тот же, тот же, — он один! - 
Иуда, красногубый большевик, 
грозовых дум девичьих господин. 

Над озером не плачь, моя свирель. 
Как пахнет милой долгая ладонь!.. 
… Благословение тебе, апрель. 
Тебе, небес козленок молодой! 

2 

И в небе облако, и в сердце 
грозою смотанный клубок. 
Весь мир в тебе, в единоверце, 
коммунистический пророк! 
Глазами детскими добрея 
день ото дня, ты видишь в нем 
сапожника и брадобрея 
и кочегара пред огнем. 
С прозрачным запахом акаций 
смесился холодок дождя. 
И не тебе собак бояться, 
с клюкой дорожной проходя! 
В холсте суровом ты — суровей, 
грозит земле твоя клюка, 
и умные тугие брови 
удивлены грозой слегка. 

3 

Закачусь в родные межи, 
чтоб поплакать над собой, 
над своей глухой, медвежьей, 
черноземною судьбой. 
Разгадаю вещий ребус - 
сонных тучек паруса: 
зноем (яри на потребу) 
в небе копится роса. 
Под курганом заночую, 
в чебреце зарей очнусь. 
Клонишь голову хмельную, 
надо мной калиной, Русь! 
Пропиваем душу оба, 
оба плачем в кабаке. 
Неуемная утроба, 
нам дорога по руке! 
Рожь, тяни к земле колосья! 
Не дотянешься никак? 
Будяком в ярах разросся 
заколдованный кабак. 

И над ним лазурной рясой 
вздулось небо, как щека. 
В сердце самое впилася 
пьявка, шалая тоска... 

4 

Сандальи деревянные, доколе 
чеканить стуком камень мостовой? 
Уже не сушатся на частоколе 
холсты, натканные в ночи вдовой. 
Уже темно, и оскудела лепта, 
и кружка за оконницей пуста. 
И желчию, горчичная Сарепта, 
разлука мажет жесткие уста. 
Обритый наголо хунхуз безусый, 
хромая, по пятам твоим плетусь, 
о Иоганн, предтеча Иисуса, 
чрез воющую волкодавом Русь. 
И под мохнатой мордой великана 
пугаю высунутым языком, 
как будто зубы крепкого капкана 
зажали сердца обгоревший ком. 

1920 
Киев