Посвящается автору «La nuit de st.-Sylvestre»[1] и «Истории двух калош» 
 

Был век славный, золотой, 
Век журнальной знати, 
Все склонялись перед той 
Силой нашей рати. 

Всё вельможи, важный тон... 
Но смешались краски - 
И пошли со всех сторон 
Мошки свистопляски. 

Бородатый демократ 
Норовит в Солоны; 
Оскорбить, унизить рад 
Светские салоны. 

Грязь деревни, дымных сел 
В повестях выводит, 
Обличает кучу зол, 
Гласность в моду вводит. 

Свел с ума его — Прудон, 
Чернышевский с Миллем, 
А о нас повсюду он 
Пишет грязным стилем. 

А глядишь — о, века срам! - 
Прогрессистов каста 
Без перчаток по гостям 
Ходит очень часто. 

А глядишь — Прудона друг, 
Сочиняя книжки, 
Носит вытертый сюртук, 
Грязные манишки. 

Нас нигде он не щадит, 
Отзываясь грубо, 
Даже гения не чтит 
Графа Соллогуба. 

Им давно похоронен 
Автор «Тарантаса»; 
И не шлет ему поклон 
Молодая раса. 

Где же автор «Двух калош» 
С грузом старой ноши? 
Нет! теперь уж не найдешь 
Ни одной калоши! 

Что ж? быть может, Соллогуб 
Уступил без бою? 
Иль, как старый, мощный дуб, 
Был спален грозою? 

Нет, он в битвах не бывал, 
Не угас в опале; 
Но свой гений пробуждал 
Вновь в «Пале-Рояле». 

Что ж? быть может, наблюдал 
Там он русских нравы 
И себе приготовлял 
Новый путь для славы? 

Нет, ему российских муз 
Лавры опостыли, 
Он в Париже, как француз, 
Ставил водевили. 

Что ж? быть может, он стяжал 
Лавры и на Сене 
И Париж его встречал, 
Павши на колени? 

Нет, и там он как поэт 
Не был запевала, 
Хоть порой его куплет 
Ригольбош певала... 

Вот парадный, пышный зал, 
Туш, финал из «Цампы», 
Кверху поднятый бокал, 
Спичи, люстры, лампы, 

И напудренный конгресс 
Старичков зеленых, 
И старушек — целый лес, 
Пышных, набеленных, 

Немец-гость, сказавший речь, 
Звуки контрабаса 
И маститый старец Г, 
Автор «Тарантаса». 

Дев прекрасных хоровод 
В русских сарафанах 
И гостей безмолвных взвод 
Длинный на диванах. 

На эстраде, все в цветах, 
В виде панорамы, 
С поздравленьем на устах 
Дамы, дамы, дамы! 

Всё вокруг стола, — гостям, 
С гордостью сознанья, 
За столом внимает сам 
Президент собранья. 

Тут парижский виц-поэт 
С расстановкой, басом 
Спел хозяину куплет 
Вслед за контрабасом: 

«Не умрешь ты никогда, - 
Пел он в длинной оде, - 
Ты последняя звезда 
На туманном своде, 

Ты живой уликой стал 
Века чахлым детям...» 
И пошел, и распевал, 
Верен мыслям этим. 

Пел поэт. Весь замер зал... 
Стоя за эстрадой, 
Я, как все, ему внимал 
С тайною отрадой. 

О поэт! Ты тот же был 
На Неве, на Сене! 
И я мысленно твердил: 
«Bene, bene, bene!» [2] 

В наш немой, пустынный век, 
Век без идеала, 
Ты единый человек 
Старого закала! 

1861 

[1] «Ночь под Новый год» (фр.). 
[2] «Хорошо, хорошо, хорошо!» (лат.)