Шла дорога к Тракаю, 
литовская осень была еще 
в самом начале, 
и в этом начале 
нас озера Тракая своим обручали кольцом, 

а высокие кроны лесные венчали. 
Все вокруг замирало, стремительно близился рокот 
девятого вала 
и грохот обвала. 
И Прекрасной Елены божественный лик 
без труда Маргарита моя затмевала. 
Плыл, как лодочка, лист по воде, 
и плыла тишина, 
и легко показаться могло 
временами, 
что уже никого не осталось на этой земле, 
кроме нас - 
только мы и озера, 
и травы под нами, 
и кроны над нами. 
А меж тем кто-то третий все время 
неслышно бродил вокруг нас 
и таился в траве 
над обрывом, 
у самого края. 
То, наверно, мой Фауст за нами следил 
из прибрежных кустов, 
ухмыляясь в усы 
и ладони хитро потирая. 

Холодало, темнело, виденье Тракайского замка 
в озерной воде 
потемневшей - 
все тише качалось. 
Начиналась литовская ранняя осень, 

короткое лето на этом кончалось. 
И не зная еще, доведется ли нам 
к этим добрым озерам 
приехать когда-нибудь снова, 
я из ветки случайной лесной, 
как господь, 
сотворил человечка лесного 
смешного. 

Я его перочинным ножом обстрогал добела, 
человеческим ликом его наделил, 
и когда завершил свое дело, 
осторожно поставил на толстую ветку его 
и шпагатом к стволу привязал 
его хрупкое тело. 
И когда мы ушли, он остался один там стоять 
над холодной вечерней водой, 
и без нас уже листья с осенних дерев 
облетели. 
… В этот час, когда ветер тревожно стучится 
в ночное окно, 
в этот час января и полночной метели, 
до озноба отчетливо вдруг представляю, 
как он там сейчас одиноко стоит 
над застывшей водой, 
за ночными снегами 
и мглою морозно-лиловой, 
от всего отрешенный, отвергнутый идол любви, 
деревянный смешной человечек 
из ветки еловой. 

1980