Есть в музыке такая неземная, 
как бы не здесь рожденная печаль, 
которую ни скрипка, ни рояль 
до основанья вычерпать не могут. 
И арфы сладкозвучная струна 
или органа трепетные трубы 
для той печали слишком, что ли, грубы 
для той безмерной скорби неземной. 
Но вот они сошлись, соединясь 
в могучее сообщество оркестра, 
и палочка всесильного маэстро, 
как перст судьбы, указывает ввысь. 
Туда, туда, где звездные миры, 
и нету им числа и нет предела. 
О, этот дирижер — он знает дело. 
Он их в такие выси вознесет! 
Туда, туда, все выше, все быстрей, 
где звездная неистовствует фуга... 
Метет метель. Неистовствует вьюга. 
Они уже дрожат. Как их трясет! 
Как в шторм девятибальная волна, 
в беспамятстве их кружит и мотает, 
и капельки всего лишь не хватает, 
чтоб сердце, наконец, разорвалось. 
Но что-то остается там на дне, 
и плещется в таинственном сосуде, 
остаток, тот осадок самой сути, 
ее безмерной скорби неземной. 
И вот тогда, с подоблачных высот, 
той капельки владетель и хранитель, 
нисходит инопланетянин Моцарт 
и нам бокал с улыбкой подает: 
и можно до последнего глотка 
испить ее, всю горечь той печали, 
чтоб чуя уже холод за плечами, 
вдруг удивиться — как она сладка! 

1983