Я так хочу изобразить весну. 
Окно открою 
и воды плесну 
на мутное стекло, на подоконник. 
А впрочем, нет, 
подробности — потом. 
Я покажу сначала некий дом 
и множество закрытых еще окон. 
Потом из них я выберу одно 
и покажу одно это окно, 
но крупно, 
так что вата между рам, 
показанная тоже крупным планом, 
подобна будет снегу 
и горам, 
что смутно проступают за туманом. 
Но тут я на стекло плесну воды, 
и женщина взойдет на подоконник, 
и станет мокрой тряпкой мыть стекло, 
и станет проступать за ним сама 
и вся в нем, 
как на снимке, 
проявляться. 

И станут в мокрой раме появляться 
ее косынка 
и ее лицо, 
крутая грудь, 
округлое бедро, 
колени. 
икры, 
наконец, ведро 
у голых ее ног засеребрится. 
Но тут уж время рамам отвориться, 
и стекла на мгновенье отразят 
деревья, облака и дом напротив, 
где тоже моет женщина окно. 
И тут мы вдруг увидим не одно, 
а сотни раскрывающихся окон 
и женских лиц, 
и оголенных рук, 
вершащих на стекле прощальный круг. 
И мы увидим город чистых стекол. 
Светлейший, 
он высоких ждет гостей. 
Он ждет прибытья гостьи высочайшей. 
Он напряженно жаждет новостей, 
благих вестей 
и пиршественной влаги. 
И мы увидим - 
ветви еще наги, 
но веточки, 
в кувшин водружены, 
стоят в окне, 
как маленькие флаги 
той дружеской высокой стороны. 
И все это - 
как замерший перрон, 
где караул построился для встречи, 
и трубы уже вскинуты на плечи, 
и вот сейчас, 
вот-вот уже, 
вот-вот... 

1988