Проснуться было так неинтересно, 
настолько не хотелось просыпаться, 
что я с постели встал, 
не просыпаясь, 
умылся и побрился, 
выпил чаю, 
не просыпаясь, 
и ушел куда-то, 
был там и там, 
встречался с тем и с тем, 
беседовал о том-то и о том-то, 
кого-то посещал и навещал, 
входил, 
сидел, 
здоровался, 
прощался, 
кого-то от чего-то защищал, 
куда-то вновь и вновь перемещался, 
усовещал кого-то 
и прощал, 
кого-то где-то чем-то угощал 
и сам ответно кем-то угощался, 
кому-то что-то твердо обещал, 
к неизъяснимым тайнам приобщался 
и, смутной жаждой действия томим, 
знакомым и приятелям своим 
какие-то оказывал услуги, 
и даже одному из них помог 
дверной отремонтировать замок 
(приятель ждал приезда тещи с дачи) 
ну, словом, я поступки совершал, 
решал разнообразные задачи - 
и в то же время двигался, как тень, 
не просыпаясь, 
между тем, как день 
все время просыпался, 
просыпался, 
пересыпался, 
сыпался 
и тек 
меж пальцев, как песок 
в часах песочных, 
покуда весь просыпался, 
истек 
по желобку меж конусов стеклянных, 
и верхний конус надо мной был пуст, 
и там уже поблескивали звезды, 
и можно было вновь идти домой 
и лечь в постель, 
и лампу погасить, 
и ждать, 
покуда кто-то надо мной 
перевернет песочные часы, 
переместив два конуса стеклянных, 
и снова слушать, 
как течет песок, 
неспешное отсчитывая время. 

Я был частицей этого песка, 
участником его высоких взлетов, 
его жестоких бурь, 
его падений, 
его неодолимого броска; 
которым все мгновенно изменялось, 
того неукротимого броска, 
которым неуклонно измерялось 
движенье дней, 
столетий и секунд 
в безмерной череде тысячелетий. 

Я был частицей этого песка, 
живущего в своих больших пустынях, 
частицею огромных этих масс, 
бегущих равномерными волнами. 

Какие ветры отпевали нас! 
Какие вьюги плакали над нами! 
Какие вихри двигались вослед! 

И я не знаю, 
сколько тысяч лет 
или веков 
промчалось надо мною, 
но длилась бесконечно жизнь моя, 
и в ней была первичность бытия, 
подвластного устойчивому ритму, 
и в том была гармония своя 
и ощущенье прочного покоя 
в движенье от броска и до броска. 

Я был частицей этого песка, 
частицей бесконечного потока, 
вершащего неутомимый бег 
меж двух огромных конусов стеклянных, 
и мне была по нраву жизнь песка, 
несметного количества песчинок 
с их общей и необщею судьбой, 
их пиршества, 
их праздники и будни, 
их страсти, 
их высокие порывы, 
весь пафос их намерений благих. 

К тому же, 
среди множества других, 
кружившихся со мной в моей пустыне, 
была одна песчинка, 
от которой 
я был, как говорится, без ума, 
о чем она не ведала сама, 
хотя была и тьмой моей, 
и светом 
в моем окне. 

Кто знает, до сих пор 
любовь еще, быть может... 

Но об этом 
еще особый будет разговор. 

Хочу опять туда, в года неведенья, 
где так малы и так наивны сведенья 
о небе, о земле... 
Да, в тех годах 
преобладает вера, 
да, слепая, 
но как приятно вспомнить, засыпая, 
что держится земля на трех китах, 
и просыпаясь - 
да, на трех китах 
надежно и устойчиво покоится, 
и ни о чем не надо беспокоиться, 
и мир — сама устойчивость, 
сама 
гармония, 
а не бездонный хаос, 
не эта убегающая тьма, 
имеющая склонность к расширенью 
в кругу вселенской черной пустоты, 
где затерялся одинокий шарик 
вертящийся... 
Спасибо вам, киты, 
за прочную иллюзию покоя! 
Какой ценой, 
ценой каких потерь 
я оценил, как сладостно незнанье 
и как опасен пагубный искус - 
познанья дух злокозненно-зловредный. 
Но этот плод, 
ах, этот плод запретный - 
как сладок и как горек его вкус!.. 

Меж тем песок в моих часах песочных 
просыпался, 
и надо мной был пуст 
стеклянный купол, 
там сверкали звезды, 
и надо было выждать только миг, 
покуда снова кто-то надо мной 
перевернет песочные часы, 
переместив два конуса стеклянных, 
и снова слушать, 
как течет песок, 
неспешное отсчитывая время. 

1984