Подруга милая моей судьбы смиренной, 
Которою меня бог щедро наградил! 
Ты хочешь, чтобы я, спокойством усыпленный 
Для света и для муз, талант мой пробудил 
И людям о себе напомнил бы стихами. 
О чем же мне писать? В душе моей одна, 
Одна живая мысль; я разными словами 
Могу сказать одно: душа моя полна 
Любовию святой, блаженством и тобою, - 
Другое кажется мне скучной суетою. 
Сказав тебе: люблю! уже я всё сказал. 
Любовь и счастие в романах говорливы, 
Но в истине своей и в сердце молчаливы. 
Когда я счастие себе воображал, 
Когда искал его под бурным небом света, 
Тогда о прелестях сокрытого предмета 
Я часто говорил; играл умом своим 
И тени прибирать любил одне к другим, 
В отсутствии себя портретом утешая; 
Тогда я счастлив был, о счастии мечтая: 
Мечта приятна нам, когда она жива. 
Но ныне, милый друг, сильнейшие слова 
Не могут выразить сердечных наслаждений, 
Которые во всем с тобою нахожу. 
Блаженство предо мной: я на тебя гляжу! 
Считаю радости свои числом мгновений, 
Не думая о том, как их изображать. 
Любовник может ли любовницу писать? 
Картина пишется для взора, а не чувства, 
И сердцу угодить, не станет ввек искусства. 
Но если б я и мог, любовью вдохновен, 
В стихах своих излить всю силу, нежность жара, 
Которым твой супруг счастливый упоен, 
И кистию живой и чародейством дара 
Всё счастие свое, как в зеркале, явить, 
Не думай, чтобы тем я мог других пленить. 
Ах, нет! сердечный звук столь тих, что он невнятен 
В мятежных суетах и в хаосе страстей. 
Кто истинно блажен, тот свету неприятен, 
Служа сатирою почти на всех людей. 
Столь редко счастие! и столь несправедливы 
Понятия об нем! Иначе кто, в сребре, 
В приманках гордости, в чинах и при дворе, 
Искал бы здесь его? Умы самолюбивы: 
Я спорить не хочу; но мне позволят быть 
Довольным в хижине, любимым — и любить! 
Так пастырь с берега взирает на волненья 
Нептуновых пучин и видит корабли 
Игралищем стихий, желает им спасенья, 
Но рад, что он стоит надежно на земли. 
Нет, нет, мой милый друг! сердечное блаженство 
Желает тишины, а музы любят шум; 
Не истина, но блеск в поэте совершенство, 
И ложь красивая пленяет светский ум 
Скорее, чем язык простой, нелицемерный, 
Которым говорят правдивые сердца. 
Сказав, что всякий день, с начала до конца, 
Мы любим быть одни; что мы друг другу верны 
Во всех движениях открытая души; 
Сказав, что все для нас минуты хороши, 
В которые никто нам не мешает вольно 
Друг с другом говорить, друг друга целовать, 
Ласкаться взорами, задуматься, молчать; 
Сказав, что малого всегда для нас довольно; 
Что мы за всё, за всё творца благодарим, 
Не просим чуждого, но счастливы своим, 
Моля его, чтоб он без всяких прибавлений 
Оставил всё, как есть, в самих нас и вокруг, - 
Я вкусу знатоков не угожу, мой друг! 
Где тут Поэзия? где вымысл украшений? 
Я истину скажу; но кто поверит ей? 
Когда пылающий любовник (часто мнимый) 
Стихами говорит любовнице своей, 
Что для него она предмет боготворимый, 
Что он единственно к ней страстию живет, 
За нежный взор ее короны не возьмет, 
И прочее, — тогда ему иной поверит: 
Любовник, думают, в любви не лицемерит; 
Обманывает он себя, а не других. 
Но чтоб супружество для сердца было раем; 
Чтоб в мирной тишине приятностей своих 
Оно казалося всегда цветущим маем, 
Без хлада и грозы; чтоб нежный Гименей 
Был страстен, и еще сильнее всех страстей, - 
То люди назовут бессовестным обманом. 
История любви там кажется романом, 
Где всё романами и дышит и живет. 
Нет, милая! любовь супругов так священна, 
Что быть должна от глаз нечистых сокровенна; 
Ей сердце — храм святой, свидетель — бог, не свет; 
Ей счастье — друг, не Феб, друг света и притворства: 
Она по скромности не любит стихотворства. 

1802