ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 

He хочу с поэтом Греции 
звучным гласом Каллиопиным 
петь вражды Агамемноновой 
с храбрым правнуком Юпитера; 
или, следуя Виргилию, 
плыть от Трои разоренныя 
с хитрым сыном Афродитиным 
к злачным берегам Италии. 
Не желаю в мифологии 
черпать дивных, странных вымыслов. 
Мы не греки и не римляне; 
мы не верим их преданиям; 
мы не верим, чтобы бог Сатурн 
мог любезного родителя 
превратить в урода жалкого; 
чтобы Леды были — курицы 
и несли весною яйца; 
чтобы Поллуксы с Еленами 
родились от белых лебедей. 
Нам другие сказки надобны; 
мы другие сказки слышали 
от своих покойных мамушек. 
Я намерен слогом древности 
рассказать теперь одну из них 
вам, любезные читатели, 
если вы в часы свободные 
удовольствие находите 
в русских баснях, в русских повестях, 
в смеси былей с небылицами, 
в сих игрушках мирной праздности, 
в сих мечтах воображения. 
Ах! не всё нам горькой истиной 
мучить томные сердца свои! 
ах! не всё нам реки слезные 
лить о бедствиях существенных! 
На минуту позабудемся 
в чародействе красных вымыслов! 

Не хочу я на Парнас идти; 
нет! Парнас гора высокая, 
и дорога к ней не гладкая. 
Я видал, как наши витязи, 
наши стихо рифмо детели, 
упиваясь одопением, 
лезут на вершину Пиндову, 
обступаются и вниз летят, 
не с венцами и не с лаврами, 
но с ушами (ах!) ослиными, 
для позорища насмешникам! 
Нет, любезные читатели! 
я прошу вас не туда с собой. 
Близ моей смиренной хижины, 
на брегу реки прозрачныя, 
роща древняя, дубовая 
нас укроет от лучей дневных. 
Там мой дедушка на старости 
в жаркий полдень отдыхал всегда 
на коленях милой бабушки; 
там висит его пернатый шлем; 
там висит его булатный меч, 
коим он врагов отечества 
за гордыню их наказывал 
(кровь турецкая и шведская 
и теперь еще видна на нем). 
Там я сяду на брегу реки 
и под тенью древ развесистых 
буду повесть вам рассказывать. 

Там вы можете тихохонько, 
если скучно вам покажется, 
раза два зевнув, сомкнуть глаза. 

Ты, которая в подсолнечной 
всюду видима и слышима; 
ты, которая, как бог Протей, 
всякий образ на себя берешь, 
всяким голосом умеешь петь, 
удивляешь, забавляешь нас, - 
всё вещаешь, кроме… истины; 
объявляешь с газетирами 
сокровенности политики; 
сочиняешь с стихотворцами 
знатным похвалы прекрасные; 
величаешь Пантомороса [1] 
славным, беспримерным автором; 
с алхимистом открываешь нам 
тайну камня философского; 
изъясняешь с систематиком 
связь души с телесной сущностью 
и свободы человеческой 
с непременными законами; 
ты, которая с Людмилою 
нежным и дрожащим голосом 
мне сказала: я люблю тебя! 
о богиня света белого - 
Ложь, Неправда, призрак истины! 
будь теперь моей богинею 
и цветами луга русского 
убери героя древности, 
величайшего из витязей, 
чудодея Илью Муромца! 
Я об нем хочу беседовать, - 
об его бессмертных подвигах. 
Ложь! с тобою не учиться мне 
небылицы выдавать за быль. 

Солнце красное явилося 
на лазури неба чистого 
и лучами злата яркого 
осветило рощу тихую, 
холм зеленый и цветущий дол. 
Улыбнулось всё творение; 
воды с блеском заструилися; 
травки, ночью освеженные, 
и цветочки благовонные 
растворили воздух утренний 
сладким духом, ароматами. 
Все кусточки оживилися, 
и пернатые малюточки, 
конопляночка с малиновкой, 
в нежных песнях славить начали 
день, беспечность и спокойствие. 
Никогда в Российской области 
не бывало утро летнее 
веселее и прекраснее. 

Кто ж сим утром наслаждается? 
Кто на статном соловом коне, 
черный щит держа в одной руке, 
а в другой копье булатное, 
едет по лугу, как грозный царь? 
На главе его пернатый шлем 
с золотою, светлой бляхою; 
на бедре его тяжелый меч; 
латы, солнцем освещенные, 
сыплют искры и огнем горят. 
Кто сей витязь, богатырь младой? 
Он подобен маю красному: 
розы алые с лилеями 
расцветают на лице его. 
Он подобен мирту нежному: 
тонок, прям и величав собой. 
Взор его быстрей орлиного 
и светлее ясна месяца. 
Кто сей рыцарь? — Илья Муромец. 
Он проехал дикий темный лес, 
и глазам его является 
поле гладкое, обширное, 
где природою рассыпаны 
в изобилии дары земли. 

Витязь Геснера не читывал, 
но, имея сердце нежное, 
любовался красотою дня; 
тихим шагом ехал по лугу 
и в душе своей чувствительной 
жертву утреннюю, чистую, 
приносил царю небесному. 
«Ты, который украшаешь всё, 
русский бог и бог вселенныя! 
Ты, который наделяешь нас 
всеми благами щедрот своих! 
будь всегда моим помощником! 
Я клянуся вечно следовать 
богатырским предписаниям 
и уставам добродетели, 
быть защитником невинности, 
бедных, сирых и несчастных вдов, 
и наказывать мечом своим 
злых тиранов и волшебников, 
устрашающих сердца людей!» 
Так герой наш размышлял в себе 
и, повсюду обращая взор, 
за кустами впереди себя, 
над струями речки быстрыя, 
видит светло голубой шатер, 
видит ставку богатырскую 
с золотою круглой маковкой. 
Он к кусточкам приближается 
и стучит копьем в железный щит; 
но ответу богатырского 
нет на стук его оружия. 

Белый конь гуляет по лугу, 
неоседланный, невзнузданный, 
щиплет травку ароматную 
и следы подков серебряных 
оставляет на росе цветов. 
Не выходит витязь к витязю 
поклониться, ознакомиться. 

Удивляется наш Муромец; 
смотрит на небо и думает: 
«Солнце выше гор лазоревых, 
а российский богатырь в шатре 
неужель еще покоится?» 
Он пускает на зеленый луг 
своего коня надежного 
и вступает смелой поступью 
в ставку с золотою маковкой. 

Для чего природа дивная 
не дала мне дара чудного 
нежной кистию прельщать глаза 
и писать живыми красками 
с Тицианом и Корреджием? 
Ах! тогда бы я представил вам, 
что увидел витязь Муромец 
в ставке с золотою маковкой. 
Вы бы вместе с ним увидели - 
беспримерную красавицу, 
всех любезностей собрание, 
редкость милых женских прелестей; 
вы бы вместе с ним увидели, 
как она приятным, тихим сном 
наслаждалась в голубом шатре, 
разметавшись на цветной траве; 
как ее густые волосы, 
светло русые, волнистые, 
осеняли белизну лица, 
шеи, груди алебастровой 
и, свиваясь, развиваяся, 
упадали на колена к ней; 
как ее рука лилейная, 
где все жилки васильковые 
были с нежностью означены, 
ее голову покоила; 
как одежда снего белая, 
полотняная, тончайшая, 
от дыханья груди полныя 
трепетала тихим трепетом. 
Но не можно в сказке выразить 
и не можно написать пером, 
чем глаза героя нашего 
услаждались на ее челе, 
на ее устах малиновых, 
на ее бровях возвышенных 
и на всем лице красавицы. 
Латы с золотой насечкою, 
шлем с пером заморской жар птицы, 
меч с топазной рукояткою, 
копие с булатным острием, 
щит из стали вороненыя 
и седло с блестящей осыпью 
на траве лежали вкруг ее. 

[1] То есть обер дурака. 

Сердце твердое, геройское 
твердо в битвах и сражениях 
со врагами добродетели - 
твердо в бедствиях, опасностях; 
но нетвердо против женских стрел, 
мягче воску белоярого 
против нежных, милых прелестей. 
Витязь знал красавиц множество 
в беспредельной Русской области, 
но такой еще не видывал. 
Взор его не отвращается 
от румяного лица ее. 
Он боится разбудить ее; 
он досадует, что сердце в нем 
бьется с частым, сильным трепетом; 
он дыхание в груди своей 
останавливать старается, 
чтобы долее красавицу 
беспрепятственно рассматривать. 
Но ему опять желается, 
чтоб красавица очнулась вдруг; 
ему хочется глаза ее - 
верно, светлые, любезные - 
видеть под бровями черными; 
ему хочется внимать ее 
гласу тихому, приятному; 
ему хочется узнать ее 
любопытную историю, 
и откуда, и куда она, 
и зачем, девица красная 
(витязь думал и угадывал, 
что она была девицею), 
ездит по свету геройствовать, 
подвергается опасностям 
жизни трудной, жизни рыцарской, 
не щадя весенних прелестей, 
не бояся жара, холода. 

«Руки слабой, тленной женщины 
могут шить сребром и золотом 
в красном и покойном тереме, - 
не мечом и не копьем владеть; 
могут друга, сердцу милого, 
жать с любовью к сердцу нежному, - 
не гигантов на полях разить. 
Если кто из злых волшебников 
в плен возьмет девицу юную, 
ах! чего злодей бесчувственный 
с нею в ярости не сделает?» - 
Так Илья с собой беседует 
и взирает на прекрасную. 

Время быстрою стрелой летит; 
час проходит за минутами, 
и за утром полдень следует - 
незнакомка спит глубоким сном. 

Солнце к западу склоняется, 
и с эфирною прохладою 
вечер сходит с неба ясного 
на луга и поле чистое - 
незнакомка спит глубоким сном. 
Ночь на облаке спускается 
и густыя тьмы покровами 
одевает землю тихую; 
слышно ручейков журчание, 
слышно эхо отдаленное, 
и в кусточках соловей поет - 
незнакомка спит глубоким сном. 

Тщетно витязь дожидается, 
чтобы грудь ее высокая 
вздохом нежным всколебалася; 
чтоб она рукою белою 
хотя раз тихонько тронулась 
и открыла очи ясные! 
Незнакомка спит по прежнему. 

Он садится в голубом шатре 
и, взирая на прекрасную, 
видит в самой темноте ночной 
красоту ее небесную, 
видит — в тронутой душе своей 
и в своем воображении; 
чувствует ее дыхание 
и не мыслит успокоиться 
в час глубокия полуночи. 

Ночь проходит, наступает день; 
день проходит, наступает ночь - 
незнакомка спит по прежнему. 

Рыцарь наш сидит как вкопанный; 
забывает пищу, нужный сон. 
Всякий час, минуту каждую 
он находит нечто новое 
в милых прелестях красавицы, 
и — недели целой нет в году! 

Здесь, любезные читатели, 
должно будет изъясниться нам, 
уничтожить возражения 
строгих, бледнолицых критиков: 
«Как Илья, хотя и Муромец, 
хоть и витязь Руси древния, 
мог сидеть неделю целую, 
не вставая, на одном месте; 
мог ни маковыя росинки 
в рот не брать, дремы не чувствовать?» 
Вы слыхали, как монах святой, 
наслаждаясь дивным пением 
райской пестрой конопляночки, 
мог без пищи и без сна пробыть 
не неделю, но столетие. 
Разве прелести красавицы 
не имеют чародействия 
райской пестрой конопляночки? 
О друзья мои любезные! 
если б знали вы, что женщины 
могут делать с нами, бедными!.. 
Ах! спросите стариков седых; 
ах! спросите самого меня... 
и, краснея, вам признаюся, 
что волшебный вид прелестницы - 
не хочу теперь назвать ее! - 
был мне пищею небесною, 
олимпийскою амброзией; 
что я рад был целый век не спать, 
лишь бы видеть мог жестокую!.. 
Но боюся говорить об ней, 
и к герою возвращаюся. 

«Что за чудо! — рыцарь думает, - 
я слыхал о богатырском сне; 
иногда он продолжается 
три дни с часом, но не более; 
а красавица любезная...» 
Тут он видит муху черную 
на ее устах малиновых; 
забывает рассуждения 
и рукою богатырскою 
гонит злого насекомого; 
машет пальцем указательным 
(где сиял большой златой перстень 
с талисманом Велеславиным) - 
машет, тихо прикасается 
к алым розам белолицыя - 
и красавица любезная 
растворяет очи ясные! 

Кто опишет милый взор ее, 
кто улыбку пробуждения, 
ту любезность несказанную, 
с коей, встав, она приветствует 
незнакомого ей рыцаря? 
«Долго б спать мне непрерывным сном, 
юный рыцарь! (говорит она) 
если б ты не разбудил меня. 
Сон мой был очарованием 
злого, хитрого волшебника, 
Черномора ненавистника. 
Вижу перстень на руке твоей, 
перстень добрыя волшебницы, 
Велеславы благодетельной: 
он своею тайной силою, 
прикоснувшись к моему лицу, 
уничтожил заклинание 
Черномора ненавистника». 
Витязь снял с себя пернатый шлем: 
чернобархатные волосы 
по плечам его рассыпались. 
Как заря алеет на небе, 
разливаясь в море розовом 
пред восходом солнца красного, 
так румянец на щеках его 
разливался в алом пламени. 
Как роса сияет на поле, 
осребренная светилом дня, 
так сердечная чувствительность 
в масле глаз его светилася. 
Стоя с видом милой скромности 
пред любезной незнакомкою, 
тихим и дрожащим голосом 
он красавице ответствует: 
«Дар волшебницы любезныя 
мил и дорог моему сердцу; 
я ему обязан счастием 
видеть ясный свет очей твоих». 

Взором нежным, выразительным 
он сказал гораздо более. 

Тут красавица приметила, 
что одежда полотняная 
не темница для красот ее; 
что любезный рыцарь юноша; 
догадаться мог легохонько, 
где под нею что таилося... 
Так седый туман, волнуяся 
над долиною зеленою, 
не совсем скрывает холмики, 
посреди ее цветущие; 
глаз внимательного странника 
сквозь волнение туманное 
видит их вершинки круглые. 

Незнакомка взор потупила - 
закраснелася, как маков цвет, 
и взялась рукою белою 
за доспехи богатырские. 
Рыцарь понял, что красавице 
без свидетелей желается 
нарядиться юным витязем. 
Он из ставки вышел бережно, 
посмотрел на небо синее, 
прислонился к вязу гибкому, 
бросил шлем пернатый на землю 
и рукою подпер голову. 
Что он думал, мы не скажем вдруг; 
но в глазах его задумчивость 
точно так изображалася, 
как в ручье густое облако; 
томный вздох из сердца вылетел. 
Конь его, товарищ верный друг, 
видя рыцаря, бежит к нему; 
ржет и прыгает вокруг Ильи, 
поднимая гриву белую, 
извивая хвост изгибистый. 
Но герой наш нечувствителен 
к ласкам, к радости товарища, 
своего коня надежного; 
он стоит, молчит и думает. 
Долго ль, долго ль думать Муромцу? 
Нет, не долго: раскрываются 
полы светло голубой ставки, 
и глазам его является 
незнакомка в виде рыцаря. 
Шлем пернатый развевается 
над ее челом возвышенным. 

Героиня подпирается 
копием с булатным острием; 
меч блистает на бедре ее. 

В ту минуту солнце красное 
воссияло ярче прежнего, 
и лучи его с любовию 
пролилися на красавицу. 

С кроткой, нежною улыбкою 
смотрит милая на витязя 
и движеньем глаз лазоревых 
говорит ему: «Мы можем сесть 
на траве благоухающей, 
под сенистыми кусточками». 
Рыцарь скоро приближается 
и садится с героинею 
на траве благоухающей, 
под сенистыми кусточками. 
Две минуты продолжается 
их глубокое молчание; 
в третью чудо совершается... 

(Продолжение впредь) 

1794