Дугой нахмуренная бровь; 
Как смоль вихристый, крупный волос; 
Понурый взгляд, неясный голос... 
Он не шутлив, и не суров, 
И не задумчив; но игривость 
Ему совсем незнакома: 
В душе он носит горделивость, 
И на челе печать ума... 
И в мире ой дикарь пустыни, 
Не любит наших мелких нужд, 
Всего утешного он чужд; 
Дрожит при имени святыни; 
Он в обществах учтивый гость, 
Но тверд и холоден, как камень; 
Под языком таится злость; 
В очах порою вспыхнет пламень; 
Но этот пламень — не любовь! 
Он холодно глядит на кровь, 
И на кладбище, и на трупы... 
Перед его умом все глупы... 
Вошел, взглянул — и всё насквозь, 
Глядит — глаза, порою, врознь... 
Глядит — и видит все изгибы 
Души, и мыслей, и сердец! 
Рыбак не сторожит так рыбы, 
Как он, недремлющий ловец, 
Подстерегает взгляд и слово... 
Он души смертных прочитал, 
Постиг земные заблужденья, 
И, чуждый к слабым сожаленья, 
Он, гордый, сам себе сказал: 
«Они мои!.. Слепые дети! 
Я ваши жребии держу: 
Нужна ли хитрость? — кину сети; 
Потребна сила? — я свяжу... 
Я всё, обдумав, начинаю, 
И терпеливо я люблю; 
Кто б ни был он — остановлю 
Единым словом: я всё знаю». 
И знают, мнится, все его, 
И нехотя при нем таятся, 
И гостя скромного боятся, 
Не зная сами отчего... 
Он тих и никого не тронет, 
Он словом не обидит вас, 
Но мать дитя свое хоронит 
От зорких нечестивца глаз... 

1826