Вот улетишь, парус наладишь. 
Врач был латыш — светлый, как ландыш. 
Сложим вот так белые руки. 
Жизнь не берет нас на поруки. 

Ангел стоял возле кровати, 
Как санитар в белом халате, 
Август стоял прямо над моргом, 
Август дышал солнцем и морем. 

Я уплывал в белой сирени. 
У трубачей губы серели. 
Это опять мамина странность. 
Я же просил — без оркестрантов. 

А над Москвой трубы дымили. 
Стыл ипподром в пене и в мыле. 
В тысячный раз шел образцово 
Детский спектакль у Образцова. 

И, притомясь, с летней эстрадки, 
Мучали вальс те оркестранты. 
Чей это гнев, или немилость? 
В мире ничто не изменилось... 

Я уплывал в белой сирени. 
У трубачей губы серели. 
Это опять мамина странность. 
Я же просил — без оркестрантов. 

1989