«Неспелый колос ждет, не тронутый косой, 
Всё лето виноград питается росой, 
Грозящей осени не чуя; 
Я также хороша, я также молода! 
Пусть все полны кругом и страха, и стыда,- 
Холодной смерти не хочу я! 

Лишь стоик сгорбленный бежит навстречу к ней, 
Я плачу, грустная… В окно тюрьмы моей 
Приветно смотрит блеск лазури, 
За днем безрадостным и радостный придет: 
Увы! Кто пил всегда без пресыщенья мед? 
Кто видел океан без бури? 

Широкая мечта живет в моей груди, 
Тюрьма гнетет меня напрасно: впереди 
Летит, летит надежда смело... 
Так, чудом избежав охотника сетей, 
В родные небеса счастливей и смелей 
Несется с песней Филомела. 

О, мне ли умереть? Упреком не смущен, 
Спокойно и легко проносится мой сон 
Без дум, без призраков ужасных; 
Явлюсь ли утром, все приветствуют меня, 
И радость тихую в глазах читаю я 
У этих узников несчастных. 

Жизнь, как знакомый путь, передо мной светла, 
Еще деревьев тех немного я прошла, 
Что смотрят на дорогу нашу; 
Пир жизни начался, и, кланяясь гостям, 
Едва, едва поднесть успела я к губам 
Свою наполненную чашу. 

Весна моя цветет, я жатвы жду с серпом: 
Как солнце, обойдя вселенную кругом, 
Я кончить год хочу тяжелый; 
Как зреющий цветок, краса своих полей, 
Я свет увидела из утренних лучей,- 
Я кончить день хочу веселый. 

О смерть! Меня твой лик забвеньем не манит. 
Ступай утешить тех, кого печаль томит 
Иль совесть мучит, негодуя... 
А у меня в груди тепло струится кровь, 
Мне рощи темные, мне песни, мне любовь... 
Холодной смерти не хочу я!» 

Так, пробудясь в тюрьме, печальный узник сам, 
Внимал тревожно я замедленным речам 
Какой-то узницы… И муки, 
И ужас, и тюрьму — я всё позабывал 
И в стройные стихи, томясь, перелагал 
Ее пленительные звуки. 

Те песни, чудные свидетели тюрьмы, 
Кого-нибудь склонят певицу этой тьмы 
Искать, назвать ее своею... 
Был полон прелести аккорд звеневших нот, 
И, как она, за дни бояться станет тот, 
Кто будет проводить их с нею. 

13 декабря 1858