Sta viaior! 

Досадно слышать: «Sta viator!» 
Иль, изъясняяся простей: 
"_Извольте ждать, нет лошадей_", - 
Когда губернский регистратор, 
Почтовой станции диктатор 
(Ему типун бы на язык!), 
Сей речью ставит вас в тупик. 
От этого-то русским трактом 
Езда не слишком веселит; 
Как скачешь — действие кипит, 
Приедешь — стынет за антрактом. 
Да и скакать — дождись пути. 
Заметить должно мне в прибавку. 
Чтобы точней в журнал внести 
Топографическую справку, - 
Дороги наши — сад для глаз: 
Деревья, с дерном вал, канавы; 
Работы много, много славы, 
Да жаль — проезда нет подчас, 
С деревьев, на часах стоящих, 
Приезжим мало барыша; 
Дорога, скажешь, хороша - 
И вспомнишь стих: для проходящих! 
Свободна русская езда 
В двух только случаях: когда 
Наш Мак-Адам или Мак-Ева - 
Зима свершит, треща от гнева, 
Опустошительный набег, 
Путь окует чугуном льдистым 
И запорошит ранний снег 
Следы ее песком пушистым 
Или когда поля проймет 
Такая знойная засуха, 
Что через лужу может вброд 
Пройти, глаза зажмуря, муха. 
Что ж делать? Время есть всему: 
Гражданству, роскоши, уму. 
Рукой степенной ход размерен: 
Итог в успехах наших верен, 
Пождем — и возрастет итог. 
Давно ль могучий Петр природу, 
Судьбу и смертных перемог, 
Прошел сквозь мрак, сквозь огнь и воду 
И следом богатырских ног 
Давно ли вдоль и поперек 
Протоптана его Россия? 
Исполнятся судьбы земные, 
И мы не будем без дорог. 
Зато военную дорогу 
Прокладывать умеем мы: 
В Париже были, слава богу, 
И, может, не боясь чумы, 
Ни Магомета стражи райской, 
За славной тенью Задунайской, 
За тенью царственной жены 
Мы доберемся до луны; 
За греков молвим речь в Стамбуле 
И меж собой, без дальних ссор, 
Миролюбиво кончим спор, 
Когда-то жаркий при Кагуле. 

«Так лошадей мне нет у вас?» 
— «Смотрите в книге: счет тут ясен». 
— «Их в книге нет, я в том согласен; 
В конюшне нет ли?» — «Тройка с час 
Последняя с курьером вышла, 
Две клячи на дворе и есть, 
Да их хоть выбылыми счесть: 
Не ходит ни одна у дышла». 
— «А долго ли прикажешь мне, 
Платя в избе терпенью дани, 
Истории тьму-таракани 
Учиться по твоей стене?» 
— «Да к ночи кони придут, нет ли, 
Тут их покормим час иль два. 
Ей-ей, кружится голова; 
Приходит жутко, хоть до петли! 
И днем и ночью всё разгон, 
А всего-навсего пять троек; 
Тут как ни будь смышлен и боек, 
А полезай из кожи вон!» 

_Стой, путник, стой_! — что ж молвить больше, 
Когда подвинуться нельзя? 
Зачем не странствую я в Польше, 
Мои любезные друзья! 
Судьба по трактам европейским 
(Что мне, признаться, очень жаль) 
Меня не завозила вдаль. 
Я только польским да еврейским 
Почтовым ларам бил челом. 
Как я ни рвался чувством жарким, 
Как ни загадывал умом 
Полюбоваться небом ярким 
И мира светлой полосой, 
Как я ни залетал мечтой 
В мир божий из глуши далекой, 
Где след мой темный, одинокой 
Сугробом снежным занесен, 
Как ни раскидывал сквозь сон, 
Всегда обманчивый и краткий, 
Своей кочующей палатки 
Среди блестящих городов, 
Среди базаров просвещенья, - 
Но от латинских оных слов 
Оглоблями воображенья 
Я поворачивал домой 
И жду: схвачу ли сон рукой? 
О Польше речь была; но с речи 
Бог весть зачем, бог весть куда 
Сбиваюсь от горячей встречи 
Нежданных мыслей. Господа! 
Простите раз мне навсегда. 
По Польше и езда веселье, 
И остановка невнаклад: 
Иной бы и зажиться рад, 
Как попадет на новоселье, 
Затем что пара бойких глаз, 
Искусных в проволочке польской 
(От коих он пылал и гас, 
Был смел и робок в тот же час), 
Так заведет дорогой скользкой, 
Так закружит в нем дурь и хмель, 
Что шуткой с первого присеста 
Она его, не тронув с места, 
Промчит за тридевять земель. 
Так, помню польские ночлеги: 
Тут есть для отдыха и неги 
На что взглянуть, где лечь, что съесть, - 
Грешно б о наших речь завесть. 
И чтоб не дать себя проклятью 
Патриотических улик, 
Патриотической печатью 
Не лучше ли скрепить язык? 
Певец, который ведал горе, 
Сказал: «Nessun maggior dolore» - 
И прочее; не прав ли он? 
Смотрю на память с двух сторон: 
Благоприятной и враждебной. 
Она, как в древности кумир, 
На ликах носит брань и мир. 
То злобный дух, то друг волшебный 
Она нам в казнь или в любовь; 
Иль дразнит благом, уж заочным, 
Иль говорит: условьем срочным 
Что было, может быть и вновь. 
По крайней мере, память ныне, 
Смотря приветливым лицом, 
Мне светит в зеркальной святыне 
Своим волшебным фонарем. 
Голодный, стол окинув взглядом 
И видя в ранних племенах 
Живой обед со мною рядом 
На двух и четырех ногах, 
Голодный, видя к злой обиде, 
Как по ногам моим со сна, 
С испуга, в первобытном виде 
Семейно жмется ветчина, 
Я не грущу: пусть квас и молод, 
А хлеб немного пожилой, 
Я убаюкиваю голод 
Надеждой, памяти сестрой. 
Постясь за полдником крестьянским, 
Отрадно мне себе сказать: 
Я трюфли запивал шампанским, 
Бог даст, и буду запивать. 
Итак, ваш путевой нотарий, 
Из русской почтовой избы 
Вам польской почты инвентарий 
Я подношу назло судьбы. 
Жена иль дочка комиссаржа 
Полячка, — словом всё сказал: 
Тут и портрет и мадригал; 
Притом цыплята, раки, спаржа, 
Или технически скажу 
И местность красок удержу: 
«Kurczeta, raczki i szparagi» 
(Чего не стерпит лист бумаги 
И рифма под моим пером?), 
Гитара на стене крестом 
С оружьем старопольской славы, 
Кумиры чести и забавы 
Патриотической четы; 
На окнах свежие цветы, 
Сарматской флоры дар посильный; 
Там в рамках за стеклом черты 
Героев Кракова и Вильны, 
На полке — чтенье красоты, 
Роман трагическо-умильный 
И с ним Дмушевского листы, 
В которых летописец верный 
С неутомимостью примерной 
Изо дня в день, из часу в час 
Ведет историю Варшавы, 
На всё вперяя зоркий глаз: 
Спектакли, выезды в заставы, 
Продажа книг, побег собак, 
Проказы, добрых дел примеры, 
Волненье мод и атмосферы, 
Движенья жизни — смерть и брак; 
Движенья биржи — курс, банкруты; 
Дела веков, дела минуты, - 
Всё сгоряча в сырой листок 
Передает печать прилежно, 
Уездам и потомству впрок. 
Как я заслушивался нежно 
Тебя, варшавский вестовщик, 
Когда в душе, во дни разлуки, 
Будил замолкнувшие звуки 
Словоохотный твой язык. 
На голос дружного привета 
Ответ созвучный я давал: 
Поэзией была газета, 
И над афишкой я мечтал. 

Я волю дал широким перьям 
Залетной памяти моей, 
Мечтой коснулся я преддверьям 
Чертогов прелестей и фей. 
Влетел в Варшаву — и, бессильный, 
Засел я в сети прежних дней. 
Здесь тайна. Критик щепетильный, 
Ты не поймешь моих речей. 
«Umizgac sie!» {*} — за это слово, 
{* Ухаживать (польск.). — Ред.} 
Хотя ушам оно сурово, 
Я рад весь наш словарь отдать: 
На нем хранится талисманом 
Могущей прелести печать; 
Обворожительным дурманом 
Щекотит голову и грудь 
Того, кто воздухом Варшавы 
Был упоен когда-нибудь, 
Кто из горнушек Вейской кавы 
Пил нектар медленной отравы 
Или в Беляны знает путь. 
«Umizgac sie!» — в сем слове милом, 
Как в сердце, Польша вся живет 
И в хороводе легкокрылом 
Своих соблазнов рой влечет. 
При этом слове я в Варшаве, 
И сон минувший снится въяве: 
При блеске свеч передо мной 
Взвились, зажглись чета с четой, 
Цепь вьется и мазурки знойной 
Кипит и гаснет вихорь стройный 
Под гул отрывистых смычков. 
Или день праздничный: косцёлы 
Пустеют; полдень: будто пчелы, 
Из ульев набожных трудов, 
Расправя крылья золотые, 
Спешат святоши молодые. 
Пестреют улицы, кипят; 
Глазам раздолье и мученье, 
Но средоточится волненье - 
И рой за роем хлынул в сад. 
В аллею сжался город тесный. 
Вот в лицах старины мечты: 
Вот сейм державный, сейм прелестный, 
Вот Посполита красоты. 
Здесь блещет знаменьем утешным 
И мнений и одежд успех; 
Чин с чином, с знатью скромный цех 
Сравнялись равенством безгрешным 
(Хотя оно и вводит в грех) 
Пригожих лиц и ножек стройных, 
Мой Пушкин, строф твоих достойных 
И так обутых, что едва ль 
Их обнажить любви не жаль. 
Или в театре народ_о_вом_, 
Где окриляют польским словом 
Патриотический порыв, 
Стихи Немцевича забыв, 
Глас старца, убежденья полный, 
Которым движет и живит 
Он зыбкого партера волны, 
И увлекает и разит, 
Смотрю я на другую сцену, 
Где страсти действуют живьем, 
Где в представлении немом 
Актерам зрители на смену. 
Тут романтическая связь: 
Единства места не держась, 
Из кресел в ложи и обратно 
Огнем чуть зримым, перекатно 
Живая нить игры живой 
Завязкой тайною снуется, 
А там развязкой распрядется, 
Как следует, своей чредой. 

Теперь для критики судейской 
Словцо ученое: глагол 
«Umizgac sie», глагол житейской; 
Ему нас учит женский пол. 
Он жемчуг польского наречья, 
Его понятья без увечья 
В другой язык не передашь, 
Как в словарях других ни рыться; 
Faire la cour {*} и волочиться 
{* Увиваться (фр.). — Ред.} 
Смешно напоминает блажь 
Маркизов чопорного века 
Иль заставляет заключить, 
Что волокита должен быть 
Или подагрик, иль калека. 

Могло б досадно быть ушам, 
Когда читатели-зоилы 
Завопят: «Sta viator! Нам 
Тащиться за тобой нет силы». 
Но к притязаньям дерзких лиц 
В нас, к счастью, самолюбье глухо, 
И золотом, как у девиц, 
Завешено поэта ухо. 

Итак, пока нет лошадей, 
Пером досужным погуляю.