Убиенный много и восставый, 
Двадцать лет со славой правил я 
Отчею Московскою державой, 
И годины более кровавой 
Не видала русская земля. 

В Угличе, сжимая горсть орешков 
Детской окровавленной рукой, 
Я лежал, а мать, в сенях замешкав, 
Голосила, плача надо мной. 
С перерезанным наотмашь горлом 
Я лежал в могиле десять лет; 
И рука Господняя простерла 
Над Москвой полетье лютых бед. 
Голод был, какого не видали. 
Хлеб пекли из кала и мезги. 
Землю ели. Бабы продавали 
С человечьим мясом пироги. 
Проклиная царство Годунова, 
В городах без хлеба и без крова 
Мерзли у набитых закромов. 
И разъялась земная утроба, 
И на зов стенящих голосов 
Вышел я- — замученный — из гроба. 

По Руси что ветер засвистал, 
Освещал свой путь двойной луною, 
Пасолнцы на небе засвечал. 
Шестернею в полночь над Москвою 
Мчал, бичом по маковкам хлестал. 
Вихрь-витной, гулял я в ратном поле, 
На московском венчанный престоле 
Древним Мономаховым венцом, 
С белой панной — с лебедью — с Мариной 
Я — живой и мертвый, но единый —  
Обручался заклятым кольцом. 

Но Москва дыхнула дыхом злобным —  
Мертвый я лежал на месте Лобном 
В черной маске, с дудкою в руке, 
А вокруг — вблизи и вдалеке —  
Огоньки болотные горели, 
Бубны били, плакали сопели, 
Песни пели бесы на реке... 
Не видала Русь такого сраму! 
А когда свезли меня на яму 
И свалили в смрадную дыру —  
Из могилы тело выходило 
И лежало цело на юру. 
И река от трупа отливала, 
И земля меня не принимала. 
На куски разрезали, сожгли, 
Пепл собрали, пушку зарядили, 
С четырех застав Москвы палили 
На четыре стороны земли. 

Тут тогда меня уж стало много: 
Я пошел из Польши, из Литвы, 
Из Путивля, Астрахани, Пскова, 
Из Оскола, Ливен, из Москвы... 
Понапрасну в обличенье вора 
Царь Василий, не стыдясь позора, 
Детский труп из Углича опять 
Вез в Москву — народу показать, 
Чтобы я на Царском на призоре 
Почивал в Архангельском соборе, 
Да сидела у могилы мать. 

А Марина в Тушино бежала 
И меня живого обнимала, 
И, собрав неслыханную рать, 
Подступал я вновь к Москве со славой... 
А потом лежал в снегу — безглавый —  
В городе Калуге над Окой, 
Умерщвлен татарами и жмудью... 
А Марина с обнаженной грудью, 
Факелы подняв над головой, 
Рыскала над мерзлою рекой 
И, кружась по-над Москвою, в гневе 
Воскрешала новых мертвецов, 
А меня живым несла во чреве... 

И пошли на нас со всех концов, 
И неслись мы парой сизых чаек 
Вдоль по Волге, Каспию — на Яик, —  
Тут и взяли царские стрелки 
Лебеденка с Лебедью в силки. 

Вся Москва собралась, что к обедне, 
Как младенца — шел мне третий год —  
Да казнили казнию последней 
Около Серпуховских ворот. 

Так, смущая Русь судьбою дивной, 
Четверть века — мертвый, неизбывный 
Правил я лихой годиной бед. 
И опять приду — чрез триста лет. 

19 декабря 1917 
Коктебель 

Комментарии

Популярные темы