1 

Упало и небо и время 
и рюмки цветов и вода в даль дороги 
и сердце и руки — устали. 

И хочется взять и отдать эту шкуру, 
остыла висеть на костях, 
и голову — снимок — отдать. 

О, стой, о, ступи, потерпи еще малость - 
и соком нальются хрящи и стопы, 
о, нет, не нальются, откуда их, соки? 

Ты на перепутье. Я на перепутье? 
Но где же дощечка, чтоб влево пойти, 
чтоб вправо, чтоб прямо. Ты друг перепутал. 

Светился квадратик окна и не светит. 
Значит, бездомность при полной луне. 
Меч перекован, его кузнецы — в бубенцы! 

Друг меня предал — покончил с собой. 
В будущей жизни друг друга мы не узнаем, 
порознь не глядя друг мимо друга пройдем. 

Скажут: у них перламутровы лица. 

2 

Птичка-тряпичка, клевательница ягод, 
что ты играешь на флейте, не мелькая, - 
это играю на каменной флейте — я. 

Я говорю, невидимка, тебе — невидимке, 
ты, улетая, окаменеешь от температур, 
и будут слушать подошвы твой хруст и смеяться. 

И светлые троны построим 
из лепестков и миражей, 
гнёзда жизни! 

Мать моя, смерть, как провожала в жизнь! 
Я не покину тебя. 
Ты верь мне, верь мне! 

3 

И буду тайно коротать луны, 
ища на белом этаже черный. 
Не верь, не верь, что есть заря зрима, 
где спичкой водит делегат пыльной. 
Она взойдет, но будет уж не круг красок, 
а выстрел рук и голубой бойни. 
Не верь, не верь, что горизонт розов! 

А я зову возлюбленную мглу. 

Но ничего исправить нет знака 
и белых голубей взор, взрывы. 
О бедный, бедный мировой отдых, 
политый краской типографий, 
охоты псовой и у скал — ускользает 
серебряная ветвь твоего сердца 
и моего, и я, моих нитей 
и их собачьи языки смоют, 
о как ребячьи! 

Я не хочу вспоминать губы, 
ни руки восковые, будто ногти сняты, 
время мое уходит праздно, 
и в мозгу, где был изгиб — клетки пусты. 
Голубь как белая бабочка ходит-ходит, 
не верь, не верь, что у него утро. 
И это дни идут назад, на когтях лапы 
и рёв иллюзий эволюционных, 
как рвут дожди мои скандал-руки. 
Не верь, не верь, мое дитя золотое, 
ты златотканно, и в моих Микенах 
лист перевернут… Свист ста! 

4 

Время — упадок — и падают на спину птицы. 
Листья взлетают и намокают, 
и не мигают миллионоглазые мухи. 

Скоро возьмутся за пилы зубные, 
вырубят дом мой дневной и опрокинут, 
что ж, мне достаточно и землянки. 

Я с чертежами залягу на зиму, 
скажем, в углу и закроюсь глазами, 
в вечный гамак из паутины. 

Этих закованных в ложные цепи 
из катастроф 
дунь — и рассыпятся, пыль это, пыль. 

Птицы зловещи, их градус и речь, 
и не сморгнешь, и не знаешь, куда унесут 
их треугольники-крылья — и хвост и — клюв, 

Ляг в ухо лягушке, 
Я не был, не был! Согласен. 
В списки воскресших меня не пишите, - 
этих утопий я не знаток. 
В списки воскресших меня не пишите - 
ноги, ветрами гонимы, 
мокнут как листья. 

5 

Не орфография, 
кнут и его ударенья, 
ритмика боя с собой, глобус пустынь, 

кто ее слышит, лисицы на скалах, 
когда проливаются снеги 
слёз невидимок-волков. 

О одиноки! 
И ноги устали, 
уши и капилляры. 

Гордые гимны, 
звездные речи! 
Не увлекают — фальшивки. 

Кожа и лимфа 
как висящие змеи на подбородках, 
и сыплется чешуя. 

Камни устали. На наковальне 
молот накален по темени бьет. 
Струны у пальцев остыли. 

6 

Рыцарь и рог — как мираж в запятых, 
когти у рока устали. 
Выбрось, не натянуть! 

Что ж ты наделал с собой, что глазницы 
пусты, в них плещется ртуть. 
Бицепсы как паутина. 

Сердце как перстень 
в двух пальцах. 
Бюст Аполлона пуст. 

О неопрятен декор оптиматов. 

И вьются собаки меж кирпичей, 
где мусор, крича: 
«Микены! Микены!» - 
чертим рукой волосатыми лепестками. 

Видение ливней как золотых монет!.. 
Мигни! 

Когда я уйду — сожгите, 
И пеплы уйдут по водам тела. 

7 

Тихие толпы бегут в одиночку. 
Лютни у них не играют. Поют. 
А подземелья закрыты. 

Лютни поют: скоро! скоро! 
Вверх нужно, вверх, туда вы уйдете, 
вниз не смотрите — вверх! 

Люди не умирают, а каменеют 
их лебединые шеи 
заткнуты пробкой. 

Пули, ветрами гонимы, 
устали, 
падают в горсти. 

Все мы взлетим, как чайные ложки 
будем оттуда 
звоном в стакане. 
Новые люди нальются собой. 

Боги вы боги, антиитоги. 

8 

Погаснет Звезда и еще через месяц уйдет Небосвод 
и не будут кружиться дубы заоконные на корнях 
и змея не очертит круги 
и скальпель с пинцетом положит Хирург, 
он вмонтирует в сердце часы 
и будет их заводить, 
а сады цветомузыки — моль съест, 
и положат мне Луну в рот красный. 
Ну, попразднуй уход 
тринадцатой рыбки из щелей пруда 
и взлетанье ее на крылах-орлах 
к жизни; и жажда, она задохнется под градом скал 
и расплавится воск ее перышек 
вниз, как спина. 
Говорил же тебе: не пророчь, 
не приводи в движенье Ничто, 
пусть стоит и мерцает и брызжется, 
и цветет, и свистит. 
Ты же закрой глаза-веки, рот и не тронь 
всё случится само и без тебя, ты себя 
прибереги пока, свет тебе делает смотр, 
а потом уж решай, 
стоит ли розе вздохнуть, 
а слонам трубить, 
в том мажоре жить сто световых лет. 
Зло опереточное оставь, о Зевс! 

Розы пахнут. Слоны трубят! 

9 

Всю ночь, всю ночь шел дождь 
как шквал. 
И умер с оком конь. 

Всю ночь шли нищие в шелках 
под фонарем - 
без фонарей. 

И пифии в болоте пели. 

Их пенья были о коне, 
как обо мне, 
печалью тонки. 

У нищих был раскрытый рот 
и в нем 
решетчат 

Время смято, снято 
как море бился 
глаз. 

Коня — огня — и от меня 
что требует 
Эллада? 

Я смерть пою. 
Я рву на саван сантиметр - 
кармашек для души... 

Всю ночь, всю ночь лицо блестело! 

2005