В стране, где я забыл тревоги прежних лет, 
Где прах Овидиев пустынный мой сосед, 
Где слава для меня предмет заботы малой, 
Тебя недостает душе моей усталой. 
Врагу стеснительных условий и оков, 
Не трудно было мне отвыкнуть от пиров, 
Где праздный ум блестит, тогда как сердце дремлет, 
И правду пылкую приличий хлад объемлет. 
Оставя шумный круг безумцев молодых, 
В изгнании моем я не жалел об них; 
Вздохнув, оставил я другие заблужденья, 
Врагов моих предал проклятию забвенья, 
И, сети разорвав, где бился я в плену, 
Для сердца новую вкушаю тишину. 
В уединении мой своенравный гений 
Познал и тихой труд, и жажду размышлений. 
Владею днем моим; с порядком дружен ум; 
Учусь удерживать вниманье долгих дум: 
Ищу вознаградить в объятиях свободы 
Мятежной младостью утраченные годы 
И в просвещении стать с веком наровне. 
Богини мира, вновь явились Музы мне 
И независимым досугам улыбнулись; 
Цевницы брошенной уста мои коснулись; 
Старинный звук меня обрадовал – и вновь 
Пою мои мечты, природу и любовь, 
И дружбу верную, и милые предметы, 
Пленявшие меня в младенческие леты, 
В те дни, когда, еще незнаемый никем, 
Не зная ни забот, ни цели, ни систем, 
Я пеньем оглашал приют забав и лени 
И царскосельские хранительные сени. 

Но Дружбы нет со мной. Печальный вижу я 
Лазурь чужих небес, полдневные края; 
Ни музы, ни труды, ни радости досуга — 
Ничто не заменит единственного друга. 
Ты был целителем моих душевных сил; 
О неизменный друг, тебе я посвятил 
И краткий век, уже испытанный Судьбою, 
И чувства – может быть спасенные тобою! 
Ты сердце знал мое во цвете юных дней; 
Ты видел, как потом в волнении страстей 
Я тайно изнывал, страдалец утомленный; 
В минуту гибели над бездной потаенной 
Ты поддержал меня недремлющей рукой; 
Ты другу заменил надежду и покой; 
Во глубину души вникая строгим взором, 
Ты оживлял ее советом иль укором; 
Твой жар воспламенял к высокому любовь; 
Терпенье смелое во мне рождалось вновь; 
Уж голос клеветы не мог меня обидеть, 
Умел я презирать, умея ненавидеть. 
Что нужды было мне в торжественном суде 
Холопа знатного, невежды при звезде, 
Или философа, который в прежни лета 
Развратом изумил четыре части света, 
Но просветив себя, загладил свой позор: 
Отвыкнул от вина и стал картежный вор? 
Оратор Лужников, никем не замечаем, 
Мне мало досаждал своим безвредным лаем 
Мне ль было сетовать о толках шалунов, 
О лепетаньи дам, зоилов и глупцов 
И сплетней разбирать игривую затею, 
Когда гордиться мог я дружбою твоею? 
Благодарю богов: прешел я мрачный путь; 
Печали ранние мою теснили грудь; 
К печалям я привык, расчелся я с Судьбою 
И жизнь перенесу стоической душою. 

Одно желание: останься ты со мной! 
Небес я не томил молитвою другой. 
О скоро ли, мой друг, настанет срок разлуки? 
Когда соединим слова любви и руки? 
Когда услышу я сердечный твой привет?… 
Как обниму тебя! Увижу кабинет, 
Где ты всегда мудрец, а иногда мечтатель 
И ветреной толпы бесстрастный наблюдатель. 
Приду, приду я вновь, мой милый домосед, 
С тобою вспоминать беседы прежних лет, 
Младые вечера, пророческие споры, 
Знакомых мертвецов живые разговоры; 
Поспорим, перечтем, посудим, побраним, 
Вольнолюбивые надежды оживим, 
И счастлив буду я; но только, ради бога, 
Гони ты Шепинга от нашего порога. 

1821