Не стая воронов слеталась 
На груды тлеющих костей, 
За Волгой, ночью, вкруг огней 
Удалых шайка собиралась. 
Какая смесь одежд и лиц, 
Племен, наречий, состояний! 
Из хат, из келий, из темниц 
Они стеклися для стяжаний! 
Здесь цель одна для всех сердец — 
Живут без власти, без закона. 
Меж ними зрится и беглец 
С брегов воинственного Дона, 
И в черных локонах еврей, 
И дикие сыны степей, 
Калмык, башкирец безобразный, 
И рыжий финн, и с ленью праздной 
Везде кочующий цыган! 
Опасность, кровь, разврат, обман — 
Суть узы страшного семейства; 
Тот их, кто с каменной душой 
Прошел все степени злодейства; 
Кто режет хладною рукой 
Вдовицу с бедной сиротой, 
Кому смешно детей стенанье, 
Кто не прощает, не щадит, 
Кого убийство веселит, 
Как юношу любви свиданье. 

Затихло все, теперь луна 
Свой бледный свет на них наводит, 
И чарка пенного вина 
Из рук в другие переходит. 
Простерты на земле сырой, 
Иные чутко засыпают, — 
И сны зловещие летают 
Над их преступной головой. 
Другим рассказы сокращают 
Угрюмой ночи праздный час; 
Умолкли все— их занимает 
Пришельца нового рассказ, 
И все вокруг его внимает: 

«Нас было двое: брат и я. 
Росли мы вместе; нашу младость 
Вскормила чуждая семья: 
Нам, детям, жизнь была не в радость; 
Уже мы знали нужды глас, 
Сносили горькое презренье, 
И рано волновало нас 
Жестокой зависти мученье. 
Не оставалось у сирот 
Ни бедной хижинки, ни поля; 
Мы жили в горе, средь забот, 
Наскучила нам эта доля, 
И согласились меж собой 
Мы жребий испытать иной: 
В товарищи себе мы взяли 
Булатный нож да темну ночь; 
Забыли робость и печали, 
А совесть отогнали прочь. 

Ах, юность, юность удалая! 
Житье в то время было нам, 
Когда, погибель презирая, 
Мы все делили пополам. 
Бывало, только месяц ясный 
Взойдет и станет средь небес, 
Из подземелия мы в лес 
Идем на промысел опасный. 
За деревом сидим и ждем: 
Идет ли позднею дорогой 
Богатый жид иль поп убогой, — 
Все наше! все себе берем. 
Зимой, бывало, в ночь глухую 
Заложим тройку удалую, 
Поем и свищем и стрелой 
Летим над снежной глубиной. 
Кто не боялся нашей встречи? 
Завидели в харчевне свечи — 
Туда! к воротам, и стучим, 
Хозяйку громко вызываем, 
Вошли — все даром: пьем, едим 
И красных девушек ласкаем! 

И что ж? попались молодцы; 
Не долго братья пировали; 
Поймали нас— и кузнецы 
Нас друг ко другу приковали, 
И стража отвела в острог. 

Я старший был пятью годами 
И вынесть больше брата мог. 
В цепях, за душными стенами 
Я уцелел — он изнемог. 
С трудом дыша, томим тоскою, 
В забвенье, жаркой головою 
Склоняясь к моему плечу, 
Он умирал, твердя всечасно: 
„Мне душно здесь… я в лес хочу… 
Воды, воды!..“ но я напрасно 
Страдальцу воду подавал: 
Он снова жаждою томился, 
И градом пот по нем катился. 
В нем кровь и мысли волновал 
Жар ядовитого недуга; 
Уж он меня не узнавал 
И поминутно призывал 
К себе товарища и друга. 
Он говорил: „Где скрылся ты? 
Куда свой тайный путь направил? 
Зачем мой брат меня оставил 
Средь этой смрадной темноты? 
Не он ли сам от мирных пашен 
Меня в дремучий лес сманил, 
И ночью там, могущ и страшен, 
Убийству первый научил? 
Теперь он без меня на воле 
Один гуляет в чистом поле, 
Тяжелым машет кистенем 
И позабыл в завидной доле 
Он о товарище совсем!..“ 
 
То снова разгорались в нем 
Докучной совести мученья: 
Пред ним толпились привиденья, 
Грозя перстом издалека. 
Всех чаще образ старика, 
Давно зарезанного нами, 
Ему на мысли приходил; 
Больной, зажав глаза руками, 
За старца так меня молил: 
„Брат! сжалься над его слезами! 
Не режь его на старость лет… 
Мне дряхлый крик его ужасен… 
Пусти его — он не опасен; 
В нем крови капли теплой нет… 
Не смейся, брат, над сединами, 
Не мучь его… авось мольбами 
Смягчит за нас он божий гнев!..“ 
Я слушал, ужас одолев; 
Хотел унять больного слезы 
И удалить пустые грезы. 
Он видел пляски мертвецов, 
В тюрьму пришедших из лесов, 
То слышал их ужасный шепот, 
То вдруг погони близкий топот, 
И дико взгляд его сверкал, 
Стояли волосы горою, 
И весь как лист он трепетал. 
То мнил уж видеть пред собою 
На площадях толпы людей, 
И страшный xoд до места казни, 
И кнут, и грозных палачей… 
Без чувств, исполненный боязни, 
Брат упадал ко мне на грудь. 
Так проводил я дни и ночи, 
Не мог минуты отдохнуть, 
И сна не знали наши очи. 
 
Но молодость свое взяла: 
Вновь силы брата возвратились, 
Болезнь ужасная прошла, 
И с нею грезы удалились. 
Воскресли мы. Тогда сильней 
Взяла тоска по прежней доле; 
Душа рвалась к лесам и к воле, 
Алкала воздуха полей. 
Нам тошен был и мрак темницы, 
И сквозь решетки свет денницы, 
И стражи клик, и звон цепей, 
И легкий шум залетной птицы. 

По улицам однажды мы, 
В цепях, для городской тюрьмы 
Сбирали вместе подаянье, 
И согласились в тишине 
Исполнить давнее желанье; 
Река шумела в стороне, 
Мы к ней — и с берегов высоких 
Бух! поплыли в водах глубоких. 
Цепями общими гремим, 
Бьем волны дружными ногами, 
Песчаный видим островок 
И, рассекая быстрый ток, 
Туда стремимся. Вслед за нами 
Кричат: „Лови! лови! уйдут!“ 
Два стража издали плывут, 
Но уж на остров мы ступаем, 
Оковы камнем разбиваем, 
Друг с друга рвем клочки одежд, 
Отягощенные водою… 
Погоню видим за собою; 
Но смело, полные надежд, 
Сидим и ждем. Один уж тонет, 
То захлебнется, то застонет 
И как свинец пошел ко дну. 
Другой проплыл уж глубину, 
С ружьем в руках, он вброд упрямо, 
Не внемля крику моему, 
Идет, но в голову ему 
Два камня полетели прямо — 
И хлынула на волны кровь; 
Он утонул — мы в воду вновь, 
За нами гнаться не посмели, 
Мы берегов достичь успели 
И в лес ушли. Но бедный брат… 
И труд и волн осенний хлад 
Недавних сил его лишили: 
Опять недуг его сломил, 
И злые грезы посетили. 
Три дня больной не говорил 
И не смыкал очей дремотой; 
В четвертый грустною заботой, 
Казалось, он исполнен был; 
Позвал меня, пожал мне руку, 
Потухший взор изобразил 
Одолевающую муку; 
Рука задрогла, он вздохнул 
И на груди моей уснул. 

Над хладным телом я остался, 
Три ночи с ним не расставался, 
Все ждал, очнется ли мертвец? 
И горько плакал. Наконец 
Взял заступ; грешную молитву 
Над братней ямой совершил 
И тело в землю схоронил… 
Потом на прежнюю ловитву 
Пошел один… Но прежних лет 
Уж не дождусь: их нет, как нет! 
Пиры, веселые ночлеги 
И наши буйные набеги — 
Могила брата все взяла. 
Влачусь угрюмый, одинокий, 
Окаменел мой дух жестокий, 
И в сердце жалость умерла. 
Но иногда щажу морщины: 
Мне страшно резать старика; 
На беззащитные седины 
Не подымается рука. 
Я помню, как в тюрьме жестокой 
Больной, в цепях, лишенный сил, 
Без памяти, в тоске глубокой 
За старца брат меня молил». 

_Заключительные стихи, не введенные в печатный текст:

Умолк и буйной головою 
Разбойник в горести поник, 
И слез горючею рекою 
Свирепый оросился лик. 
Смеясь, товарищи сказали: 
Ты плачешь! полно, брось печали, 
Зачем о мертвых вспоминать? 
Мы живы: станем пировать, 
Ну, потчивай сосед соседа! 
И кружка вновь пошла кругом; 
На миг утихшая беседа 
Вновь оживляется вином; 
У всякого своя есть повесть, 
Всяк хвалит меткий свой кистень. 
Шум, крик. В их сердце дремлет совесть: 
Она проснется в черный день. 

1822