Словно безлюдный, спокоен весь город. 
Солнце чуть видно сквозь сеть облаков, 
Пусто на улице. Утренний холод 
Вывел узоры на стёклах домов. 
Крыши повсюду покрыты коврами 
Мягкого снега; из труб там и сям 
Дым подымается кверху столбами, 
Вьётся, редеет, подобно клочкам 
Тучек прозрачных, — и вдаль улетает… 
Скучная улица! Верно, народ 
Здесь неохотно дворы покидает… 
Вот только баба, согнувшись, несёт 
Гробик под мышкою… Вот и другая 
Встретилась с нею, поклон отдала, 
Кланяясь, молвила: «Здравствуй, родная!» 
Остановилась и речь повела: 
«Кому же этот гробик-то 
Ты, мать моя, взяла, 
Сыночек, что ли, кончился 
Иль дочка умерла?» 
— «Сынка, моя голубушка, 
Сбираюсь хоронить; 
Да вот насилу сбилася 
И гробик-то купить. 
А уж свечей и ладану 
Не знаю где и взять… 
Есть старый самоваришко, 
Хочу в заклад отдать. 
Муж болен. Вот три месяца 
Лежит всё на печи, 
Просить на бедность — совестно, 
Хоть голосом кричи!» 
— «И, мать! и я стыдилася 
Просить в твои года… 
Глупа была, уж что таить, 
Глупа да и горда. 
Теперь привыкла, горя нет; 
Придёшь в знакомый дом, 
Поплачешь да поклонишься, 
Расскажешь обо всём: 
Вдова, мол, я несчастная… 
Глядишь — присесть велят, 
Дадут какое платьишко 
И к чаю пригласят. 
Другое дело, мать моя, 
Под окнами ходить, — 
Вестимо, это совестно. 
Уж надо нищей быть. 
А примут тебя в комнате, — 
Какой же тут порок?. 
Ты, кажется, кручинишься, 
Что помер твой сынок?» 
— «Ох, я ведь с ним заботушки 
Немало приняла!.. 
Кормить его, по немочи, 
Я грудью не могла. 
Поутру жидкой кашицы 
Вольёшь ему в рожок, 
Сосёт её он, бедненький, 
Да тем и сыт денёк. 
Тут, знаешь, у нас горенка 
Зимой-то что ледник, — 
Чуть сонный он размечется, 
Ну и подымет крик… 
И весь дрожит от холода… 
Начнёшь ему дышать 
На красные ручонки-то, 
Ну и заснёт опять». 
— «И плакать тебе нечего, 
Что Бог его прибрал… 
Он, мать моя, я думаю, 
Недолго прохворал?» 
— «С неделю, друг мой, маялся 
И не брал в рот рожка; 
Бывало, только капельку 
Проглотит молока. 
Вчера, моя голубушка, 
Ласкаю я его, 
Глядь — слёзки навернулися 
На глазках у него, 
Как будто жизнь безгрешную 
Он кинуть не хотел… 
А умер тихо, бедненький, 
Как свечка, догорел!» 
— «О чём же ты заплакала? 
Тут воля не твоя. 
И дети-то при бедности — 
Железы, мать моя! 
Вот у меня Аринушка 
И умница была, 
По бархату, душа моя, 
Шить золотом могла; 
Бывало, за работою 
До петухов сидит, 
А мне с поклоном по людям 
И выйти не велит: 
«Сама уж, дескать, маменька, 
Я пропитаю вас». 
Работала, работала, — 
Да и лишилась глаз. 
Связала мои рученьки: 
Ведь чахнет от тоски; 
Слепа, а вяжет кое-как 
Носчишки да чулки. 
Чужого калача не съест, 
А если и возьмет 
Кусок какой от голода, 
Всё сердце надорвёт: 
И ест, и плачет глупая; 
Журишь — ответа нет… 
Вот каково при бедности 
С детьми-то жить, мой свет!..» 
— «Ох, горько, моя милая! 
Растёт дитя — печаль, 
Умрёт оно — своя ведь кровь, 
Жаль, друг мой, крепко жаль!» 
— «Молися Богу, мать моя, — 
Не надобно тужить. 
Прости же, я зайду к тебе 
Блинов-то закусить». 
Бабы расстались. На улице снова 
Пусто. Заборы и стены домов 
Смотрят печально и как-то сурово. 
Солнце за длинной грядой облаков 
Спряталось. Небо так бледно, бесцветно, 
Точно как мёртвое… И облака 
Так безотрадно глядят, бесприветно, 
Что поневоле находит тоска… 

Январь 1855