«Не пора ль, Пантелей, постыдиться людей 
И опять за работу приняться! 
Промотал хомуты, промотал лошадей, - 
Верно, по миру хочешь таскаться? 
Ведь и так от соседей мне нету житья, 
Показаться на улицу стыдно; 
Словно в трубы трубят: что, родная моя, 
Твоего Пантелея не видно? 
А ты думаешь: где же опричь ему быть, 
Чай, опять загулял с бурлаками... 
И сердечко в груди закипит, закипит, 
И, вздохнувши, зальешься слевами». - 
«Не дурачь ты меня, — муж жене отвечал, - 
Я не первый денек тебя знаю, 
Да по чьей же я милости пьяницей стал 
И теперь ни за что пропадаю? 
Не вино с бурлаками — я кровь свою пью, 
Ею горе мое заливаю, 
Да за чаркой тебя проклинаю, змею, 
И тебя и себя проклинаю! 
Ах ты, время мое, золотая пора, 
Не видать уж тебя, верно, боле! 
Как, бывало, с зарей на телегах с двора 
Едешь рожь убирать в свое поле: 
Сбруя вся на заказ, кони — любо взглянуть, 
Словно звери, из упряжи рвутся; 
Не успеешь, бывало, вожжой шевельнуть - 
Уж голубчики вихрем несутся, 
Пашешь — песню поешь, косишь — устали нет; 
Придет праздник — помолишься богу, 
По деревне идешь — и почет, и привет: 
Старики уступают дорогу! 
А теперь… Одного я вот в толк не возьму: 
В закромах у нас чисто и пусто; 
Ину пору и нету соломы в дому, 
В кошеле и подавно не густо; 
На тебя ж поглядишь — что откуда идет: 
Что ни праздник — иная обновка; 
Оно, может, тебе и господь подает, 
Да не верится… что-то неловко!..» 
— «Не велишь ли ты мне в старых тряпках 
ходить? - 
Покрасневши, жена отвечала. - 
Кажись, было на что мне обновки купить, - 
Я ведь целую зимушку пряла. 
Вот тебе-то, неряхе, великая честь! 
Вишь, он речи какие заводит: 
Самому же лаптишек не хочется сплесть, 
А зипун-то онучи не стоит». 
— «Поистерся немного, не всем щеголять; 
Бедняку что бог дал, то и ладно. 
А ты любишь гостей-то по платью встречать, 
Сосед ходит недаром нарядно». 
— «Ах, родные мои, — закричала жена, - 
Уж и гостя приветить нет воли! 
Ну, хорош муженек хороши времена: 
Не води с людьми хлеба и соли! 
Да вот на-ка тебе! Не по-твоему быть! 
Я не больно тебя испугалась! 
Таки будет сосед ко мне в гости ходить, 
Чтоб сердечко твое надрывалось!» 
— «Коли так, ну и так! — муж жене отвечал. - 
Мне тебя переучивать поздно; 
Уж и то я греха много на душу взял, 
А соседа попробовать можно... 
Перестанет кричать! Собери-ка поесть» 
Я и то другой день без обеда, 
Дай хоть хлеба ломоть да влей щей, коли есть 
Молоко-то оставь для соседа". 
— «Да вот хлеба-то я не успела испечь! - 
Жена, с лавки вскочивши, сказала. - 
Коли хочешь поесть, почини прежде печь...» - 
И на печку она указала. 
Муж ни слова на это жене не сказал; 
Взял зипун свой и шапку с постели, 
Постоял у окна, головой покачал 
И пошел куда очи глядели. 
Только он из ворот, сосед вот он — идет, 
Шляпа набок, халат нараспашку, 
От коневьих сапог чистым дегтем несет, 
И застегнута лентой рубашка. 
«Будьздоров, Пантелей! Что повесил, брат, нос? 
Аль запала в головушку дума?» 
— «Видишь, бойкий какой! А ты что мне 
за спрос?» - 
Пантелей ему молвил угрюмо. 
«Что так больно сердит! знать, болит голова, 
Или просто некстати зазнался?.» 
Пантелей второпях засучал рукава, 
Исподлобья кругом озирался. 
«Эх, была не была! Ну, держися, дружок!» - 
И мужик во всю мочь развернулся 
Да как хватит соседа с размаху в висок, 
И не охнул — бедняк протянулся. 
Ввечеру Пантелей уж сидел в кабаке 
И, слегка подгульнув с бурлаками, 
Крепко руку свою прислонивши к щеке, 
Песни пел, заливаясь слезами. 

25 февраля 1854