Помню я: бывало, няня, 
Долго сидя за чулком, 
Молвит: «Баловень ты, Ваня, 
Всё дурачишься с котом. 
Встань, подай мою шубейку; 
Что-то холодно, дрожу… 
Да присядь вот на скамейку, 
Сказку длинную скажу». 
И старушка с расстановкой 
До полночи говорит. 
С приподнятою головкой 
Я сижу. Свеча горит. 
Петухи давно пропели. 
Поздно. Тянется ко сну… 
Где-то дрожки прогремели… 
И под говор я засну. 
Сон покоен. Утром встанешь — 
Прямо в садик… Рай земной! 
Песни, говор… А как глянешь 
На росинки — сам не свой! 
Чуть сорока защекочет — 
Понимаешь, хоть молчишь, 
Упрекнуть она, мол, хочет, 
«Здравствуй, Ваня! Долго спишь!» 
А теперь ночной порою 
На груди гора лежит: 
День прожитый пред тобою 
Страшным призраком стоит. 
Видишь зла и грязи море, 
Племя жалкое невежд, 
Униженье, голод, горе, 
Клочья нищенских одежд. 
Пот на пашнях за сохами, 
Пот в лесу за топором, 
Пот на гумнах за цепами, 
На дворе и за двором. 
Видишь горькие потери, 
Слёзы падшей красоты 
И затворенные двери 
Для убитой нищеты… 
И с тоскою ждёшь рассвета, 
Давит голову свинец. 
О, когда же горечь эта 
Вся исчезнет наконец! 

27 апреля 1856