Как дядю моего, Ивана Ильича, 
Нечаянно сразил удар паралича, 
В его наследственном имении Корсунском, - 
Я памятник ему воздвигнул сгоряча, 
А души заложил в совете опекунском. 

Мои домашние, особенно жена, 
Пристали: «Жизнь для нас на родине скучна! 
Кто: „ангел!“, кто: „злодей! вези нас за границу!“ 
Я крикнул старосту Ивана Кузьмина, 
Именье сдал ему и — укатил в столицу. 

В столице получив немедленно паспорт, 
Я сел на пароход и уронил за борт 
Горячую слезу, невольный дар отчизне... 
»Утешься, — прошептал нас увлекавший черт, - 
Отраду ты найдешь в немецкой дешевизне", - 

И я утешился… И тут уж недолга 
Развязка мрачная: минули мы брега 
Священной родины, минули Свинемюнде, 
Приехали в Берлин — и обрели врага 
В Луизе-Августе-Фернанде-Кунигунде. 

Так горничная тварь в гостинице звалась. 
Но я предупредить обязан прежде вас, 
Что Лидия — моя дражайшая супруга - 
Ужасно горяча: как будто родилась 
Под небом Африки; в ней дышат страсти юга! 

В отечестве она не знала им узды: 
Покорно ей вручив правления бразды, 
Я скоро подчинил ей волю и рассудок 
(В сочельник крошки в рот не брал я до звезды, 
Хоть голоду терпеть не может мой желудок), 

И всяк за мною вслед во всём ей потакал, 
Противоречием никто не раздражал 
Из опасенья слез, трагических истерик., 
В гостинице, едва я умываться стал, 
Вдруг слышу: Лидия бушует, словно Терек. 

Я бросился туда. Вот что случилось с ней.. 
О ужас! о позор! В небрежности своей, 
Луиза, Лидию с дороги раздевая, 
Царапнула слегка булавкой шею ей, 
А Лидия моя, не долго размышляя... 

Но что тут говорить? Тут нужны не слова; 
Тут громы нужны бы… Недвижна, чуть жива, 
Стояла Лидия в какой-то думе новой. 
Растрепана коса, поникла голова: 
«На натиск пламенный ей был отпор суровый!..» 

Слова моей жены: «О друг, Иван Ильич! - 
Мне вспомнились тогда. — Здесь грубость, мрак и дичь, 
Здесь жить я не могу — вези меня в Европу!» 
Ах, лучше б, душечка, в деревне девок стричь 
Да надирать виски безгласному холопу! 

1860