Зачем ты говоришь раной, 
алеющей так тревожно? 
Искусственные румяна 
и локон неосторожный. 
Мы разно поем о чуде, 
но голосом человечьим, 
и, если дано нам будет, 
себя мы увековечим. 
Протянешь полную чашу, 
а я — не руку, а лапу. 
Увидим: ангелы пашут, 
и в бочках вынуты кляпы. 
Слезами и черной кровью 
сквозь пальцы брызжут на глыбы: 
тужеет вымя коровье, 
плодятся птицы и рыбы. 
И ягоды соком зреют, 
и радость полощет очи... 
Под облаком, темя грея, 
стоят мужик и рабочий. 
И этот — в дырявой блузе, 
и тот — в лаптях и ряднине: 
рассказывают о пузе 
по-русски и по-латыни. 
В березах гниет кладбище, 
и снятся поля иные... 
Ужели бессмертия ищем 
мы, тихие и земные? 
И сыростию тумана 
ужели смыть невозможно 
с проклятой жизни румяна 
и весь наш позор осторожный? 

1918 
Москва