Друг друга любили они с бескорыстием оба; 
Казалось — любви бы хватило с избытком до гроба! 

Он был Славянин — и носил кучерскую поддевку, 
А ей сарафан заменял и корсет, и шнуровку. 

То платье обоим казалось и краше, и проще, 
И в нем они вместе гуляли по Марьиной роще. 

Читал он ей Гегеля, песни Якушкина, сказки, 
Цалуя то в губки, то в щечки, то в синие глазки. 

И в ней развивал он вражду к молодым либералам, 
К прогрессу, к Европе, ко всем не московским журналам. 

Он ей по-французски болтать запретил совершенно, 
И с ней о народности он говорил вдохновенно. 

Суровый завет для нее был тяжелой веригой, 
Но Кирша Данилов у ней был настольною книгой. 

Так дни проходили — их счастье всё шире да шире, - 
Казалось, четы нет блаженней, довольнее в мире. 

Но счастья лучи не всегда одинаково жарки. 
Ужасную весть от соседней болтуньи-кухарки 

Узнал Славянин, весь исполнен грозы и испуга, 
Что носит украдкой корсет с кринолином подруга! 

Узнал — не спасла, не пошла, верно, впрок пропаганда, - 
Что ночью Славянка… читает романы Жорж Занда. 

Узнал он и, верный принципу московских собратий, 
Любовь свою предал всей силе суровых проклятий. 

Угрюмо и мрачно всегда проходил он Лубянкой, 
Страшась повстречаться с коварною псевдославянкой. 

Друг с другом навеки они так рассталися оба, 
А счастья, казалось, обоим хватило б до гроба! 

1860