Веницейской жизни, мрачной и бесплодной, 
Для меня значение светло. 
Вот она глядит с улыбкою холодной 
В голубое дряхлое стекло. 

Тонкий воздух кожи, синие прожилки, 
Белый снег, зеленая парча. 
Всех кладут на кипарисные носилки, 
Сонных, теплых вынимают из плаща. 

И горят, горят в корзинах свечи, 
Словно голубь залетел в ковчег. 
На театре и на праздном вече 
Умирает человек. 

Ибо нет спасенья от любви и страха, 
Тяжелее платины Сатурново кольцо, 
Черным бархатом завешенная плаха 
И прекрасное лицо. 

Тяжелы твои, Венеция, уборы, 
В кипарисных рамах зеркала. 
Воздух твой граненый. В спальне тают горы 
Голубого дряхлого стекла. 

Только в пальцах — роза или склянка, 
Адриатика зеленая, прости! 
Что же ты молчишь, скажи, венецианка, 
Как от этой смерти праздничной уйти? 

Черный Веспер в зеркале мерцает, 
Все проходит, истина темна. 
Человек родится, жемчуг умирает, 
И Сусанна старцев ждать должна. 

1920