Чуть мерцает призрачная сцена, 
Хоры слабые теней, 
Захлестнула шелком Мельпомена 
Окна храмины своей. 
Черным табором стоят кареты, 
На дворе мороз трещит, 
Все космато — люди и предметы, 
И горячий снег хрустит. 

Понемногу челядь разбирает 
Шуб медвежьих вороха. 
В суматохе бабочка летает. 
Розу кутают в меха. 
Модной пестряди кружки и мошки, 
Театральный легкий жар, 
А на улице мигают плошки 
И тяжелый валит пар. 

Кучера измаялись от крика, 
И храпит и дышит тьма. 
Ничего, голубка Эвридика, 
Что у нас студеная зима. 
Слаще пенья итальянской речи 
Для меня родной язык, 
Ибо в нем таинственно лепечет 
Чужеземных арф родник. 

Пахнет дымом бедная овчина, 
От сугроба улица черна. 
Из блаженного, певучего притина 
К нам летит бессмертная весна. 
Чтобы вечно ария звучала: 
«Ты вернешься на зеленые луга»,-- 
И живая ласточка упала 
На горячие снега. 

Ноябрь 1920