(Москва) 

Зачем семьи родной безвестный круг 
Я покидал? Все сердце грело там, 
Все было мне наставник или друг, 
Все верило младенческим мечтам. 
Как ужасы пленяли юный дух, 
Как я рвался на волю к облакам! 
Готов лобзать уста друзей был я, 
Не посмотрев, не скрыта ль в них змея. —  

Но в общество иное я вступил, 
Узнал людей и дружеский обман, 
Стал подозрителен и погубил 
Беспечности душевной талисман. 
Чтобы никто теперь не говорил: 
Он будет друг мне! — боль старинных ран 
Из груди извлечет не речь, но стон; 
И не привет, упрек услышит он.  

Ах! я любил, когда я был счастлив, 
Когда лишь от любви мог слезы лить. 
Но эту грудь страданьем напоив, 
Скажите мне, возможно ли любить?  

Страшусь, в объятья деву заключив, 
Живую душу ядом отравить, 
И показать, что сердце у меня 
Есть жертвенник, сгоревший от огня.  

Но лучше я, чем для людей кажусь, 
Они в лице не могут чувств прочесть; —  
И что молва кричит о мне… боюсь! —  
Когда б я знал, не мог бы перенесть. 
Противу них во мне горит, клянусь, 
Не злоба, не презрение, не месть. 
Но… для чего старалися они 
Так отравить ребяческие дни? — -  

Согбенный лук, порвавши тетиву, 
Гремит — но вновь не будет прям как был. 
Чтоб цепь их сбросить, я, подняв главу, 
Последнее усилие свершил; 
Что ж. — Ныне жалкий, грустный я живу 
Без дружбы, без надежд, без дум, без сил, 
Бледней, чем луч бесчувственной луны, 
Когда в окно скользит он вдоль стены.