Гордость, мысль, красота — все об этом давно позабыли. 
Все креститься привыкли, всем истина стала ясна... 
Я последний язычник среди христиан Византии. 
Я один не привык… Свою чашу я выпью до дна... 

Я для вас ретроград. — То ль душитель рабов и народа, 
то ли в шкуры одетый дикарь с придунайских равнин... 
Чушь! рабов не душил я — от них защищал я свободу. 
И не с ними — со мной гордость Рима и мудрость Афин. 

Но подчищены книги… И вряд ли уже вам удастся 
уяснить, как мы гибли, притворства и лжи не терпя, 
чем гордились отцы, как стыдились, что есть еще рабство. 
Как мой прадед сенатор скрывал христиан у себя. 

А они пожалеют меня? — Подтолкнут еще малость! 
Что жалеть, если смерть — не конец, а начало судьбы. 
Власть всеобщей любви напрочь вывела всякую жалость, 
а рабы нынче все. Только власти достигли рабы. 

В рабстве — равенство их, все — рабы, и никто не в обиде. 
Всем подчищенных истин доступна равно простота. 
Миром правит Любовь — и Любовью живут, — ненавидя. 
Коль Христос есть Любовь, каждый час распиная Христа. 

Нет, отнюдь не из тех я, кто гнал их к арене и плахе, 
кто ревел на трибунах у низменной страсти в плену. 
Все такие давно поступили в попы и монахи. 
И меня же с амвонов поносят за эту вину. 

Но в ответ я молчу. Все равно мы над бездной повисли. 
Все равно мне конец, все равно я пощаду не жду. 
Хоть, последний язычник, смущаюсь я гордою мыслью, 
что я ближе монахов к их вечной любви и Христу. 

Только я — не они, — сам себя не предам никогда я, 
и пускай я погибну, но я не завидую им: 
То, что вижу я, — вижу. И то, что я знаю, — знаю. 
Я последний язычник. Такой, как Афины и Рим. 

Вижу ночь пред собой. А для всех еще раннее утро. 
Но века — это миг. Я провижу дороги судьбы: 
Все они превзойдут. Все в них будет: и жалость, и мудрость... 
Но тогда, как меня, их потопчут чужие рабы. 

За чужие грехи и чужое отсутствие меры, 
все опять низводя до себя, дух свободы кляня: 
против старой Любви, ради новой немыслимой Веры, 
ради нового рабства… тогда вы поймете меня. 

Как хотелось мне жить, хоть о жизни давно отгрустили, 
как я смысла искал, как я верил в людей до поры... 
Я последний язычник среди христиан Византии. 
Я отнюдь не последний, кто видит, как гибнут миры. 

1955