До всего, чем бывал взволнован, 
Как пред смертью, мне дела нет. 
Оправданья тут никакого: 
Возраст зрелости — сорок лет. 

Обо всем сужу, как обычно, 
Но в себя заглянуть боюсь, 
Словно стал ко всему безразличным, 
А, как прежде, во всё суюсь. 

Словно впрямь, заглянувши в бездну, 
Вдруг я сник, навек удручён, 
Словно впрямь,- раз и я исчезну, 
Смысла нет на земле ни в чём. 

Это — я. Хоть и это дико. 
Так я жить не умел ни дня. 
Видно, возраст, подкравшись тихо, 
В эти мысли столкнул меня. 

И в душе удивленья нету, 
Словно в этом — его права, 
Словно с каждым бывает это 
В сорок лет или в сорок два. 

Нет, попозже приходит старость, 
Да и сил у меня — вполне. 
Знать, совсем не её усталость 
Прелесть дней заслонила мне. 

Знать, не возраст — извечный, тихий, 
Усмиряющий страсти снег, 
А всё то же: твой лик безликий, 
Твоя глотка, двадцатый век! 

А всё то же — теперь до гроба. 
Только глотка. Она одна. 
Думал: небо, а это — нёбо, 
Пасти черная глубина. 

И в душе ни боли, ни гнева, 
Хоть себя и стыдишься сам. 
Память знает: за нёбом — небо, 
Да ведь больше веришь глазам. 

И молчит, не противясь даже, 
Память,- словно и вправду лжёт... 
Ну и ладно! Но давит тяжесть: 
Видно, память, и смолкнув, жжёт. 

Ни к чему оно, жженье это, 
Только снова во всё суюсь. 
И сужу.- Хоть мне дела нету. 
Хоть в себя заглянуть боюсь. 

1968