Я родился и вырос в балтийских болотах, подле 
серых цинковых волн, всегда набегавших по две, 
и отсюда — все рифмы, отсюда тот блеклый голос, 
вьющийся между ними, как мокрый волос, 
если вьется вообще. Облокотясь на локоть, 
раковина ушная в них различит не рокот, 
но хлопки полотна, ставень, ладоней, чайник, 
кипящий на керосинке, максимум — крики чаек. 
В этих плоских краях то и хранит от фальши 
сердце, что скрыться негде и видно дальше. 
Это только для звука пространство всегда помеха: 
глаз не посетует на недостаток эха. 

1975