Вот вам замерзший город из каменного угла. 
Геометрия оплакивает свои недра. 
Сначала вы слышите трио, потом — пианино негра. 
Река, хотя не замерзла, все-таки не смогла 
выбежать к океану. Склонность петлять сильней 
заметна именно в городе, если вокруг равнина. 
Потом на углу загорается дерево без корней. 
Река блестит, как черное пианино. 

Когда вы идете по улице, сзади звучат шаги. 
Это — эффект перспективы, а не убийца. За два 
года, прожитых здесь, вчера превратилось в завтра. 
И площадь, как грампластинка, дает круги 
от иглы обелиска. Что-то случилось сто 
лет назад, и появилась веха. 
Веха успеха. В принципе, вы — никто. 
Вы, в лучшем случае, пища эха. 

Снег летит как попало; диктор твердит: «циклон». 
Не выходи из бара, не выходи из бара. 
Автомышь светом фар толчею колонн 
сводит вдали с ума, как слонов Ганнибала. 
Пахнет пустыней, помнящей смех вдовы. 
«Бэби, не уходи», — говорит Синатра. 
То же эхо, но в записи; как силуэт сената, 
скука, пурга, температура, вы. 

Вот вам лицо вкрутую, вот вам его гнездо: 
блеск желтка в скорлупе с трещинами от стужи. 
Ваше такси на шоссе обгоняет еще ландо 
с венками, катящее явно в ту же 
сторону, что и вы, как бы само собой. 
Это — эффект периметра, зов окраин, 
низкорослых предместий, чей сон облаян 
тепловозами, ветром, вообще судьбой. 

И потом — океан. Глухонемой простор. 
Плоская местность, где нет построек. 
Где вам делать нечего, если вы историк, 
врач, архитектор, делец, актер 
и, тем более, эхо. Ибо простор лишен 
прошлого. То, что он слышит, — сумма 
собственных волн, беспрецедентность шума, 
который может быть заглушен 

лишь трубой Гавриила. Вот вам большой набор 
горизонтальных линий. Почти рессора 
мирозданья. В котором петляет соло 
Паркера: просто другой напор, 
чем у архангела, если считать в соплях. 
А дальше, в потемках, держа на Север, 
проваливается и возникает сейнер, 
как церковь, затерянная в полях. 

2 февраля 1992, Вашингтон