Твой локон не свивается в кольцо, 
и пальца для него не подобрать 
в стремлении очерчивать лицо, 
как ранее очерчивала прядь, 
в надежде, что нарвался на растяп, 
чьим помыслам стараясь угодить, 
хрусталик на уменьшенный масштаб 
вниманья не успеет обратить. 

Со всей неумолимостью тоски, 
с действительностью грустной на ножах, 
подобье подбородка и виски 
большим и указательным зажав, 
я быстро погружаюсь в глубину, 
особенно устами, как фрегат, 
идущий неожиданно ко дну 
в наперстке, чтоб не плавать наугад. 

По горло или все-таки по грудь, 
хрусталик погружается во тьму. 
Но дальше переносицы нырнуть 
еще не удавалось никому. 
Какой бы не почувствовал рывок 
надежды, но (подальше от беды) 
всегда серо-зеленый поплавок 
выскакивает к небу из воды. 

Ведь каждый, кто в изгнаньи тосковал, 
рад муку, чем придется, утолить 
и первый подвернувшийся овал 
любимыми чертами заселить. 
И то уже удваивает пыл, 
что в локонах покинутых слились 
то место, где их Бог остановил, 
с тем краешком, где ножницы прошлись. 

Ирония на почве естества, 
надежда в ироническом ключе, 
колеблема разлукой, как листва, 
как бабочка (не так ли?) на плече: 
живое или мертвое, оно, 
хоть собственными пальцами творим, -- 
связующее легкое звено 
меж образом и призраком твоим. 

май 1964