Снаружи темнеет, верней — синеет, точней — чернеет. 
Деревья в окне отменяет, диван комнеет. 
Я выдохся за день, лампу включать не стану 
и с мебелью в комнате вместе в потемки кану. 
Пора признать за собой поверхность и, с ней, наклонность 
к поверхности, оставить претензии на одушевленность; 
хрустнуть суставами, вспомнить кору, коренья и, 
смахнув с себя пыль, представить процесс горенья. 
Вор, скрипя половицей, шаря вокруг как Шива, 
охнет, наткнувшись на нечто твердое, от ушиба. 
Но как защита от кражи, тем более — разговора, 
это лучше щеколды и крика «держите вора». 

Темнеет, точней — чернеет, вернее — деревенеет, 
переходя ту черту, за которой лицо дурнеет, 
и на его развалинах, вприсядку и как попало, 
неузнаваемость правит подобье бала. 
В конце концов, темнота суть число волокон, 
перестающих считаться с существованьем окон, 
неспособных представить, насколько вещь окрепла 
или ослепла от перспективы пепла 
и в итоге — темнеет, верней — ровнеет, точней — длиннеет. 
Незрячесть крепчает, зерно крупнеет; 
ваш зрачок расширяется, и, как бы в ответ на это, 
в мозгу вовсю разгорается лампочка анти-света. 

Так пропадают из виду; но настоящий финиш 
не там, где кушетку вплотную к стене придвинешь, 
но в ее многоногости за полночь, крупным планом 
разрывающей ленточку с надписью «Геркуланум».