I 

Ветреный летний день. 
Прижавшееся к стене 
дерево и его тень. 
И тень интересней мне. 
Тропа, получив плетей, 
убегает к пруду. 
Я смотрю на детей, 
бегающих в саду. 

II 

Свирепость их резвых игр, 
их безутешный плач 
смутили б грядущий мир, 
если бы он был зряч. 
Но порок слепоты 
время приобрело 
в результате лапты, 
в которую нам везло. 

III 

Остекленелый кирпич 
царапает голубой 
купол как паралич 
нашей мечты собой 
пространство одушевить; 
внешность этих громад 
может вас пришибить, 
мозгу поставить мат. 

IV 

Новый пчелиный рой 
эти улья займет, 
производя живой, 
электрический мед. 
Дети вытеснят нас 
в пригородные сады 
памяти — тешить глаз 
формами пустоты. 

V 

Природа научит их 
тому, что сама в нужде 
зазубрила, как стих: 
времени и т. д. 
Они снабдят цифру «100» 
завитками плюща, 
если не вечность, то 
постоянство ища. 

VI 

Ежедневная ложь 
и жужжание мух 
будут им невтерпеж, 
но разовьют их слух. 
Зуб отличит им медь 
от серебра. Листва 
их научит шуметь 
голосом большинства. 

VII 

После нас — не потоп, 
где довольно весла, 
но наважденье толп, 
множественного числа. 
Пусть торжество икры 
над рыбой еще не грех, 
но ангелы — не комары, 
и их не хватит на всех. 

VIII 

Ветреный летний день. 
Запахи нечистот 
затмевают сирень. 
Брюзжа, я брюзжу как тот, 
кому застать повезло 
уходящий во тьму 
мир, где, делая зло, 
мы знали еще — кому. 

IX 

Ветреный летний день. 
Сад. Отдаленный рев 
полицейских сирен, 
как грядущее слов. 
Птицы клюют из урн 
мусор взамен пшена. 
Голова, как Сатурн, 
болью окружена. 

X 

Чем искреннее певец, 
тем все реже, увы, 
давешний бубенец 
вибрирует от любви. 
Пробовавшая огонь, 
трогавшая топор, 
сильно вспотев, ладонь 
не потреплет вихор. 

XI 

Это — не страх ножа 
или новых тенет, 
но того рубежа, 
за каковым нас нет. 
Так способен Луны 
снимок насторожить: 
жизнь как меру длины 
не к чему приложить. 

XII 

Тысячелетье и век 
сами идут к концу, 
чтоб никто не прибег 
к бомбе или к свинцу. 
Дело столь многих рук 
гибнет не от меча, 
но от дешевых брюк, 
скинутых сгоряча. 

XIII 

Будущее черно, 
но от людей, а не 
оттого, что оно 
черным кажется мне. 
Как бы беря взаймы, 
дети уже сейчас 
видят не то, что мы; 
безусловно не нас. 

XIV 

Взор их неуловим. 
Жилистый сорванец, 
уличный херувим, 
впившийся в леденец, 
из рогатки в саду 
целясь по воробью, 
не думает — «попаду», 
но убежден — «убью». 

XV 

Всякая зоркость суть 
знак сиротства вещей, 
не получивших грудь. 
Апофеоз прыщей 
вооружен зрачком, 
вписываясь в чей круг, 
видимый мир — ничком 
и стоймя — близорук. 

XVI 

Данный эффект — порок 
только пространства, впрок 
не запасшего клок. 
Так глядит в потолок 
падающий в кровать; 
либо — лишенный сна -- 
он же, чего скрывать, 
забирается на. 

XVII 

Эта песнь без конца 
есть результат родства, 
серенада отца, 
ария меньшинства, 
петая сумме тел, 
в просторечьи — толпе, 
наводнившей партер 
под занавес и т. п. 

XVIII 

Ветреный летний день. 
Детская беготня. 
Дерево и его тень, 
упавшая на меня. 
Рваные хлопья туч. 
Звонкий от оплеух 
пруд. И отвесный луч 
— как липучка для мух. 

XIX 

Впитывая свой сок, 
пачкая куст, тетрадь, 
множась, точно песок, 
в который легко играть, 
дети смотрят в ту даль, 
куда, точно грош в горсти, 
зеркало, что Стендаль 
брал с собой, не внести. 

XX 

Наши развив черты, 
ухватки и голоса 
(знак большой нищеты 
природы на чудеса), 
выпятив челюсть, зоб, 
дети их исказят 
собственной злостью — чтоб 
не отступить назад. 

XXI 

Так двигаются вперед, 
за горизонт, за грань. 
Так, продолжая род, 
предает себя ткань. 
Так, подмешавши дробь 
в ноль, в лейкоциты — грязь, 
предает себя кровь, 
свертыванья страшась. 

XXII 

В этом и есть, видать, 
роль материи во 
времени — передать 
все во власть ничего, 
чтоб заселить верто- 
град голубой мечты, 
разменявши ничто 
на собственные черты. 

XXIII 

Так в пустыне шатру 
слышится тамбурин. 
Так впопыхах икру 
мечут в ультрамарин. 
Так марают листы 
запятая, словцо. 
Так говорят «лишь ты», 
заглядывая в лицо. 

июнь 1983