Летом столицы пустеют. Субботы и отпуска 
уводят людей из города. По вечерам — тоска. 
В любую из них спокойно можно ввести войска. 
И только набравши номер одной из твоих подруг, 
не уехавшей до сих пор на юг, 
насторожишься, услышав хохот и волапюк, 

и молча положишь трубку: город захвачен; строй 
переменился: все чаще на светофорах — «Стой». 
Приобретая газету, ее начинаешь с той 
колонки, где «что в театрах» рассыпало свой петит. 
Ибсен тяжеловесен, А. П. Чехов претит. 
Лучше пойти пройтись, нагулять аппетит. 

Солнце всегда садится за телебашней. Там 
и находится Запад, где выручают дам, 
стреляют из револьвера и говорят «не дам», 
если попросишь денег. Там поет «ла-ди-да», 
трепеща в черных пальцах, серебряная дуда. 
Бар есть окно, прорубленное туда. 

Вереница бутылок выглядит как Нью-Йорк. 
Это одно способно привести вас в восторг. 
Единственное, что выдает Восток, 
это — клинопись мыслей: любая из них — тупик, 
да на банкнотах не то Магомет, не то его горный пик, 
да шелестящее на ухо жаркое «ду-ю-спик». 

И когда ты потом петляешь, это — прием котла, 
новые Канны, где, обдавая запахами нутра, 
в ванной комнате, в четыре часа утра, 
из овала над раковиной, в которой бурлит моча, 
на тебя таращится, сжав рукоять меча, 
Завоеватель, старающийся выговорить «ча-ча-ча». 

1977