Шиповник каждую весну 
пытается припомнить точно 
свой прежний вид: 
свою окраску, кривизну 
изогнутых ветвей — и то, что 
их там кривит. 

В ограде сада поутру 
в чугунных обнаружив прутьях 
источник зла, 
он суетится на ветру, 
он утверждает, что не будь их, 
проник бы за. 

Он корни запустил в свои 
же листья, адово исчадье, 
храм на крови. 
Не воскрешение, но и 
не непорочное зачатье, 
не плод любви. 

Стремясь предохранить мундир, 
вернее — будущую зелень, 
бутоны, тень, 
он как бы проверяет мир; 
но самый мир недостоверен 
в столь хмурый день. 

Безлиственный, сухой, нагой, 
он мечется в ограде, тыча 
иглой в металл 
копья чугунного — другой 
апрель не дал ему добычи 
и март не дал. 

И все ж умение куста 
свой прах преобразить в горнило, 
загнать в нутро, 
способно разомкнуть уста 
любые. Отыскать чернила. 
И взять перо. 

1969