Владимиру Уфлянду 

Не было ни Иванова, ни Сидорова, ни Петрова. 
Был только зеленый луг и на нем корова. 
Вдали по рельсам бежала цепочка стальных вагонов. 
И в одном из них ехал в отпуск на юг Семенов. 
Время шло все равно. Время, наверно, шло бы, 
не будь ни коровы, ни луга: ни зелени, ни утробы. 
И если бы Иванов, Петров и Сидоров были, 
и Семенов бы ехал мимо в автомобиле. 
Задумаешься над этим и, встретившись взглядом с лугом, 
вздрогнешь и отвернешься — скорее всего с испугом: 
ежели неподвижность действительно мать движенья, 
то отчего у них разные выраженья? 
И не только лица, но — что важнее — тела? 
Сходство у них только в том, что им нет предела, 
пока существует Семенов: покуда он, дальний отпрыск 
времени, существует настолько, что едет в отпуск; 
покуда поезд мычит, вагон зеленеет, зелень коровой бредит; 
покуда время идет, а Семенов едет.