F. W. 

Когда ты вспомнишь обо мне 
в краю чужом — хоть эта фраза 
всего лишь вымысел, а не 
пророчество, о чем для глаза, 

вооруженного слезой, 
не может быть и речи: даты 
из омута такой лесой 
не вытащишь — итак, когда ты 

за тридевять земель и за 
морями, в форме эпилога 
(хоть повторяю, что слеза, 
за исключением былого, 

все уменьшает) обо мне 
вспомянешь все-таки в то Лето 
Господне и вздохнешь — о не 
вздыхай! — обозревая это 

количество морей, полей, 
разбросанных меж нами, ты не 
заметишь, что толпу нулей 
возглавила сама. 
В гордыне 

твоей иль в слепоте моей 
все дело, или в том, что рано 
об этом говорить, но ей- 
же Богу, мне сегодня странно, 

что, будучи кругом в долгу, 
поскольку ограждал так плохо 
тебя от худших бед, могу 
от этого избавить вздоха. 

Грядущее есть форма тьмы, 
сравнимая с ночным покоем. 
В том будущем, о коем мы 
не знаем ничего, о коем, 

по крайности, сказать одно 
сейчас я в состояньи точно: 
что порознь нам суждено 
с тобой в нем пребывать, и то, что 

оно уже настало — рев 
метели, превращенье крика 
в глухое толковище слов 
есть первая его улика -- 

в том будущем есть нечто, вещь, 
способная утешить или 
— настолько-то мой голос вещ! -- 
занять воображенье в стиле 

рассказов Шахразады, с той 
лишь разницей, что это больше 
посмертный, чем весьма простой 
страх смерти у нее — позволь же 

сейчас, на языке родных 
осин, тебя утешить; и да 
пусть тени на снегу от них 
толпятся как триумф Эвклида. 

 

Когда ты вспомнишь обо мне, 
дня, месяца, Господня Лета 
такого-то, в чужой стране, 
за тридевять земель — а это 

гласит о двадцати восьми 
возможностях — и каплей влаги 
зрачок вооружишь, возьми 
перо и чистый лист бумаги 

и перпендикуляр стоймя 
восставь, как небесам опору, 
меж нашими с тобой двумя 
— да, точками: ведь мы в ту пору 

уменьшимся и там, Бог весть, 
невидимые друг для друга, 
почтем еще с тобой за честь 
слыть точками; итак, разлука 

есть проведение прямой, 
и жаждущая встречи пара 
любовников — твой взгляд и мой -- 
к вершине перпендикуляра 

поднимется, не отыскав 
убежища, помимо горних 
высот, до ломоты в висках; 
и это ли не треугольник? 

Рассмотрим же фигуру ту, 
которая в другую пору 
заставила бы нас в поту 
холодном пробуждаться, полу- 

безумных лезть под кран, дабы 
рассудок не спалила злоба; 
и если от такой судьбы 
избавлены мы были оба -- 

от ревности, примет, комет, 
от приворотов, порч, снадобья 
— то, видимо, лишь на предмет 
черчения его подобья. 

Рассмотрим же. Всему свой срок, 
поскольку теснота, незрячесть 
объятия — сама залог 
незримости в разлуке — прячась 

друг в друге, мы скрывались от 
пространства, положив границей 
ему свои лопатки, — вот 
оно и воздает сторицей 

предательству; возьми перо 
и чистую бумагу — символ 
пространства — и, представив про- 
порцию — а нам по силам 

представить все пространство: наш 
мир все же ограничен властью 
Творца: пусть не наличьем страж 
заоблачных, так чьей-то страстью 

заоблачной — представь же ту 
пропорцию прямой, лежащей 
меж нами — ко всему листу 
и, карту подстелив для вящей 

подробности, разбей чертеж 
на градусы, и в сетку втисни 
длину ее — и ты найдешь 
зависимость любви от жизни. 

Итак, пускай длина черты 
известна нам, а нам известно, 
что это — как бы вид четы, 
пределов тех, верней, где места 

свиданья лишена она, 
и ежели сия оценка 
верна (она, увы, верна), 
то перпендикуляр, из центра 

восставленный, есть сумма сих 
пронзительных двух взглядов; и на 
основе этой силы их 
находится его вершина 

в пределах стратосферы — вряд 
ли суммы наших взглядов хватит 
на большее; а каждый взгляд, 
к вершине обращенный, — катет. 

Так двух прожекторов лучи, 
исследуя враждебный хаос, 
находят свою цель в ночи, 
за облаком пересекаясь; 

но цель их — не мишень солдат: 
она для них — сама услуга, 
как зеркало, куда глядят 
не смеющие друг на друга 

взглянуть; итак, кому ж, как не 
мне, катету, незриму, нему, 
доказывать тебе вполне 
обыденную теорему 

обратную, где, муча глаз 
доказанных обильем пугал, 
жизнь требует найти от нас 
то, чем располагаем: угол. 

Вот то, что нам с тобой дано. 
Надолго. Навсегда. И даже 
пускай в неощутимой, но 
в материи. Почти в пейзаже. 

Вот место нашей встречи. Грот 
заоблачный. Беседка в тучах. 
Приют гостеприимный. Род 
угла; притом, один из лучших 

хотя бы уже тем, что нас 
никто там не застигнет. Это 
лишь наших достоянье глаз, 
верх собственности для предмета. 

За годы, ибо негде до -- 
до смерти нам встречаться боле, 
мы это обживем гнездо, 
таща туда по равной доле 

скарб мыслей одиноких, хлам 
невысказанных слов — все то, что 
мы скопим по своим углам; 
и рано или поздно точка 

указанная обретет 
почти материальный облик, 
достоинство звезды и тот 
свет внутренний, который облак 

не застит — ибо сам Эвклид 
при сумме двух углов и мрака 
вокруг еще один сулит; 
и это как бы форма брака. 

Вот то, что нам с тобой дано. 
Надолго. Навсегда. До гроба. 
Невидимым друг другу. Но 
оттуда обозримы оба 

так будем и в ночи и днем, 
от Запада и до Востока, 
что мы, в конце концов, начнем 
от этого зависеть ока 

всевидящего. Как бы явь 
на тьму ни налагала арест, 
возьми его сейчас и вставь 
в свой новый гороскоп, покамест 

всевидящее око слов 
не стало разбирать. Разлука 
есть сумма наших трех углов, 
а вызванная ею мука 

есть форма тяготенья их 
друг к другу; и она намного 
сильней подобных форм других. 
Уж точно, что сильней земного. 

 

Схоластика, ты скажешь. Да, 
схоластика и в прятки с горем 
лишенная примет стыда 
игра. Но и звезда над морем -- 

что есть она как не (позволь 
так молвить, чтоб высокий в этом 
не узрила ты штиль) мозоль, 
натертая в пространстве светом? 

Схоластика. Почти. Бог весть. 
Возможно. Усмотри в ответе 
согласие. А что не есть 
схоластика на этом свете? 

Бог ведает. Клонясь ко сну, 
я вижу за окном кончину 
зимы; и не найти весну: 
ночь хочет удержать причину 

от следствия. В моем мозгу 
какие-то квадраты, даты, 
твоя или моя к виску 
прижатая ладонь... 
Когда ты 

однажды вспомнишь обо мне, 
окутанную вспомни мраком, 
висящую вверху, вовне, 
там где-нибудь, над Скагерраком, 

в компании других планет, 
мерцающую слабо, тускло, 
звезду, которой, в общем, нет. 
Но в том и состоит искусство 

любви, вернее, жизни — в том, 
чтоб видеть, чего нет в природе, 
и в месте прозревать пустом 
сокровища, чудовищ — вроде 

крылатых женогрудых львов, 
божков невероятной мощи, 
вещающих судьбу орлов. 
Подумай же, насколько проще 

творения подобных дел, 
плетения их оболочки 
и прочих кропотливых дел -- 
вселение в пространство точки! 

Ткни пальцем в темноту. Невесть 
куда. Куда укажет ноготь. 
Не в том суть жизни, что в ней есть, 
но в вере в то, что в ней должно быть. 

Ткни пальцем в темноту — туда, 
где в качестве высокой ноты 
должна была бы быть звезда; 
и, если ее нет, длинноты, 

затасканных сравнений лоск 
прости: как запоздалый кочет, 
униженный разлукой мозг 
возвыситься невольно хочет. 

1970