Извини за молчанье. Теперь 
ровно год, как ты нам в киловаттах 
выдал статус курей слеповатых 
и глухих — в децибелах — тетерь. 

Видно, глаз чтит великую сушь, 
плюс от ходиков слух заложило: 
умерев, как на взгляд старожила -- 
пассажир, ты теперь вездесущ. 

Может статься, тебе, хвастуну, 
резонеру, сверчку, черноусу, 
ощущавшему даже страну 
как безадресность, это по вкусу. 

Коли так, гедонист, латинист, 
в дебрях северных мерзнувший эллин, 
жизнь свою, как исписанный лист, 
в пламя бросивший, — будь беспределен, 

повсеместен, почти уловим 
мыслью вслух, как иной небожитель. 
Не сказать «херувим, серафим», 
но — трехмерных пространств нарушитель. 

Знать теперь, недоступный узде 
тяготенья, вращению блюдец 
и голов, ты взаправду везде, 
гастроном, критикан, себялюбец. 

Значит, воздуха каждый глоток, 
тучка рваная, жиденький ельник, 
это — ты, однокашник, годок, 
брат молочный, наперсник, подельник. 

Может статься, ты вправду целей 
в пляске атомов, в свалке молекул, 
углерода, кристаллов, солей, 
чем когда от страстей кукарекал. 

Может, вправду, как пел твой собрат, 
сентименты сильней без вместилищ, 
и постскриптум махровей стократ, 
чем цветы театральных училищ. 

Впрочем, вряд ли. Изнанка вещей 
как защита от мины капризной 
солоней атлантических щей, 
и не слаще от сходства с отчизной. 

Но, как знавший чернильную спесь, 
ты оттуда простишь этот храбрый 
перевод твоих лядвий на смесь 
астрономии с абракадаброй. 

Сотрапезник, ровесник, двойник, 
молний с бисером щедрый метатель, 
лучших строк поводырь, проводник 
просвещения, лучший читатель! 

Нищий барин, исчадье кулис, 
бич гостиных, паша оттоманки, 
обнажившихся рощ кипарис, 
пьяный пеньем великой гречанки, 

— окликать тебя бестолку. Ты, 
выжав сам все, что мог, из потери, 
безразличен к фальцету тщеты, 
и когда тебя ищут в партере, 

ты бредешь, как тот дождь, стороной, 
вьешься вверх струйкой пара над кофе, 
треплешь парк, набегаешь волной 
на песок где-нибудь в Петергофе. 

Не впервой! так разводят круги 
в эмпиреях, как в недрах колодца. 
Став ничем, человек — вопреки 
песне хора — во всем остается. 

Ты теперь на все руки мастак -- 
бунта листьев, падения хунты -- 
часть всего, заурядный тик-так; 
проще — топливо каждой секунды. 

Ты теперь, в худшем случае, пыль, 
свою выше ценящая небыль, 
чем салфетки, блюдущие стиль 
твердой мебели; мы эта мебель. 

Длинный путь от Уральской гряды 
с прибауткою «вольному — воля» 
до разреженной внешней среды, 
максимально — магнитного поля! 

Знать, ничто уже, цепью гремя 
как причины и следствия звенья, 
не грозит тебе там, окромя 
знаменитого нами забвенья. 

21 августа 1989