В брюхе Дугласа ночью скитался меж туч 
и на звезды глядел, 
и в кармане моем заблудившийся ключ 
все звенел не у дел, 
и по сетке скакал надо мной виноград, 
акробат от тоски; 
был далек от меня мой родной Ленинград, 
и все ближе — пески. 

Бессеребряной сталью мерцало крыло, 
приближаясь к луне, 
и чучмека в папахе рвало, и текло 
это под ноги мне. 
Бился льдинкой в стакане мой мозг в забытьи. 
Над одною шестой 
в небо ввинчивал с грохотом нимбы свои 
двухголовый святой. 

Я бежал от судьбы, из-под низких небес, 
от распластанных дней, 
из квартир, где я умер и где я воскрес 
из чужих простыней; 
от сжимавших рассудок махровым венцом 
откровений, от рук, 
припадал я к которым и выпал лицом 
из которых на Юг. 

Счастье этой земли, что взаправду кругла, 
что зрачок не берет 
из угла, куда загнан, свободы угла, 
но и наоборот: 
что в кошачьем мешке у пространства хитро 
прогрызаешь дыру, 
чтобы слЈз европейских сушить серебро 
на азийском ветру. 

Что на свете — верней, на огромной вельми, 
на одной из шести -- 
что мне делать еще, как не хлопать дверьми 
да ключами трясти! 
Ибо вправду честней, чем делить наш ничей 
круглый мир на двоих, 
променять всю безрадостность дней и ночей 
на безадресность их. 

Дуй же в крылья мои не за совесть и страх, 
но за совесть и стыд. 
Захлебнусь ли в песках, разобьюсь ли в горах 
или Бог пощадит -- 
все едино, как сбившийся в строчку петит 
смертной памяти для: 
мегалополис туч гражданина ль почтит, 
отщепенца ль — земля. 

Но услышишь, когда не найдешь меня ты 
днем при свете огня, 
как в Быково на старте грохочут винты: 
это — помнят меня 
зеркала всех радаров, прожекторов, лик 
мой хранящих внутри; 
и — внехрамовый хор — из динамиков крик 
грянет медью: Смотри! 
Там летит человек! не грусти! улыбнись! 
Он таращится вниз 
и сжимает в руке виноградную кисть, 
словно бог Дионис. 

1962