Друг, тяготея к скрытым формам лести 
невесть кому — как трезвый человек 
тяжелым рассуждениям о смерти 
предпочитает толки о болезни -- 
я, загрязняя жизнь как черновик 
дальнейших снов, твой адрес на конверте 
своим гриппозным осушаю паром, 
чтоб силы заразительной достичь 
смогли мои химические буквы 
и чтоб, прильнувший к паузам и порам 
сырых листов, я все-таки опричь 
пейзажа зимней черноморской бухты, 
описанной в дальнейшем, воплотился 
в том экземпляре мира беловом, 
где ты, противодействуя насилью 
чухонской стужи веточкою тирса, 
при ощущеньи в горле болевом 
полощешь рот аттическою солью. 

Зима перевалила через горы 
как альпинист с тяжелым рюкзаком, 
и снег лежит на чахлой повилике, 
как в ожидании Леандра Геро, 
зеленый Понт соленым языком 
лобзает полы тающей туники, 
но дева ждет и не меняет позы. 
Азийский ветер, загасив маяк 
на башне в Сесте, хлопает калиткой 
и на ночь глядя баламутит розы, 
в саду на склоне впавшие в столбняк, 
грохочет опрокинувшейся лейкой 
вниз по ступенькам, мимо цинерарий, 
знак восклицанья превращая в знак 
вопроса, гнет акацию; две кошки, 
составившие весь мой бестиарий, 
ныряют в погреб, и терзает звук 
в пустом стакане дребезжащей ложки. 

Чечетка ставень, взвизгиванье, хаос. 
Такое впечатленье, что пловец 
не там причалил и бредет задами 
к возлюбленной. Кряхтя и чертыхаясь, 
в соседнем доме генерал-вдовец 
впускает пса. А в следующем доме 
в окне торчит заряженное дробью 
ружье. И море далеко внизу 
ломает свои ребра дышлом мола, 
захлестывая гривой всю оглоблю. 
И сад стреножен путами лозы. 
И чувствуя отсутствие глагола 
для выраженья невозможной мысли 
о той причине, по которой нет 
Леандра, Геро — или снег, что то же, 
сползает в воду, и ты видишь после 
как озаряет медленный рассвет 
ее дымящееся паром ложе. 

Но это ветреная ночь, а ночи 
различны меж собою, как и дни. 
И все порою выглядит иначе. 
Порой так тихо, говоря короче, 
что слышишь вздохи камбалы на дне, 
что достигает пионерской дачи 
заморский скрип турецкого матраса. 
Так тихо, что далекая звезда, 
мерцающая в виде компромисса 
с чернилами ночного купороса, 
способна слышать шорохи дрозда 
в зеленой шевелюре кипариса. 
И я, который пишет эти строки, 
в негромком скрипе вечного пера, 
ползущего по клеткам в полумраке, 
совсем недавно метивший в пророки, 
я слышу голос своего вчера, 
и волосы мои впадают в руки. 

Друг, чти пространство! Время не преграда 
вторженью стужи и гуденью вьюг. 
Я снова убедился, что природа 
верна себе и, обалдев от гуда, 
я бросил Север и бежал на Юг 
в зеленое, родное время года. 

1970