Как тюремный засов 
разрешается звоном от бремени, 
от калмыцких усов 
над улыбкой прошедшего времени, 
так в ночной темноте, 
обнажая надежды беззубие, 
по версте, по версте 
отступает любовь от безумия. 

И разинутый рот 
до ушей раздвигая беспамятством, 
как садок для щедрот 
временным и пространственным пьяницам, 
что в горящем дому 
ухитряясь дрожать под заплатами 
и уставясь во тьму, 
заедают версту циферблатами, -- 
боль разлуки с тобой 
вытесняет действительность равную 
не печальной судьбой, 
а простой Архимедовой правдою. 

Через гордый язык, 
хоронясь от законности с тщанием, 
от сердечных музык 
пробираются память с молчанием 
в мой последний пенат 
— то ль слезинка, то ль веточка вербная, -- 
и тебе не понять, 
да и мне не расслышать, наверное, 
то ли вправду звенит тишина, 
как на Стиксе уключина. 
То ли песня навзрыд сложена 
и посмертно заучена. 

июнь — июль 1964