Мне скажут — Армия... 
Я вспомню день — зимой, 
январский день сорок второго года. 
Моя подруга шла с детьми домой — 
они несли с реки в бутылках воду.  
Их путь был страшен, 
хоть и недалек. 
И подошел к ним человек в шинели, 
взглянул —  
и вынул хлебный свой паек, 
трехсотграммовый, весь обледенелый. 
И разломил, и детям дал чужим, 
и постоял, пока они поели. 
И мать рукою серою, как дым, 
дотронулась до рукава шинели. 
Дотронулась, не посветлев в лице... 
Не ведал мир движенья благодарней! 
Мы знали всё о жизни наших армий, 
стоявших с нами в городе, в кольце. 
… Они расстались. Мать пошла направо, 
боец вперед — по снегу и по льду. 
Он шел на фронт, за Нарвскую заставу, 
от голода качаясь на ходу. 
Он шел на фронт, мучительно палим 
стыдом отца, мужчины и солдата: 
огромный город умирал за ним 
в седых лучах январского заката. 
Он шел на фронт, одолевая бред, 
все время помня — нет, не помня — зная, 
что женщина глядит ему вослед, 
благодаря его, не укоряя. 
Он снег глотал, он чувствовал с досадой, 
что слишком тяжелеет автомат, 
добрел до фронта и пополз в засаду 
на истребленье вражеских солдат... 
… Теперь ты понимаешь — почему 
нет Армии на всей земле любимей, 
нет преданней ее народу своему, 
великодушней и непобедимей! 

Январь 1942