Склонясь к бумажному листу, 
Я — на посту. 
У самой вражье-идейной границы, 
Где высятся грозно бойницы 
И неприступные пролетарские стены, 
Я — часовой, ожидающий смены. 
Дослуживая мой срок боевой, 
Я — часовой. 
И только. 
Я никогда не был чванным нисколько. 
Заявляю прямо и раз навсегда 
Без ломания 
И без брюзжания: 
Весь я — производное труда 
И прилежания. 
Никаких особых даров. 
Работал вовсю, пока был здоров. 
Нынче не то здоровье, 
Не то полнокровье. 
Старость не за горой. 
Водопад мой играет последнею пеною. 
Я — не вождь, не «герой». 
Но хочется так мне порой 
Поговорить с молодою сменою. 
Не ворчать, 
Не поучать, 
Не сокрушенно головою качать, 
Не журить по-старчески всех оголтело. 
Это — последнее дело. 
Противно даже думать об этом. 
Я буду доволен вполне, 
Если мой разговор будет ясным ответом 
На потоки вопросов, обращенных ко мне: 
«Как писателем стать?» 
«Как вы стали поэтом? 
Поделитеся вашим секретом!» 
«Посылаю вам два стихотворения 
И басню «Свинья и чужой огород». 
Жду вашего одобрения 
Или — наоборот». 
Не раз я пытался делать усилие —  
На все письма давать непременно ответ. 
Но писем подобных такое обилие, 
Что сил моих нет, 
Да, сил моих нет 
Все стихи разобрать, все таланты увидеть 
И так отвечать, чтоб никого не обидеть, 
Никакой нет возможности 
При всей моей осторожности. 
После ответного иного письма 
Бывал я обруган весьма и весьма. 
Человек, величавший меня поэтом, 
У меня с почтеньем искавший суда, 
Обидясь на суд, крыл меня же ответом: 
«Сам ты, дьявол, не гож никуда! 
Твое суждение глупо и вздорно!» 
Благодарю покорно! 
Я честным судом человека уважил 
И — себе неприятеля нажил. 
Вот почему нынче сотни пакетов 
Лежат у меня без ответов.. 
Лечить стихотворно-болезненный зуд... 
Нет, к этим делам больше я не причастен. 
А затем… Может быть, и взаправду мой суд 
Однобок и излишне пристрастен. 
И сейчас я тоже никого не лечу, 
Я только хочу 
В разговоре моем стихотворном 
Поговорить о главном, бесспорном, 
Без чего нет успеха ни в чем и нигде, 
О писательском — в частности — тяжком и черном, 

Напряженно-упорном,  
Непрерывном труде. 

Вот о чем у нас нынче — так и прежде бывало! —  
Говорят и пишут до ужаса мало. 
Убрали мы к дьяволу, скажем, Парнас, 
Ушли от превыспренних прежних сравнений, 
Но всё же доселе, как нужно, у нас 
Не развенчан собой ослепленный, 
Самовлюбленный, 
Писательский неврастенический «гений». 
«Гений!» — это порожденье глупцов 
И коварных льстецов, 
Это первопричина больных самомнений 
И печальных концов. 
Подчеркиваю вторично 
И категорично, 
Чтоб сильней доказать мою тезу: 
Не лез я в «гении» сам и не лезу, —  
Я знаю, какие мне скромные средства 
Природой отпущены с детства. 
Но при этаких средствах — поистине скромных —  
Результатов порой достигал я огромных. 
Достигал не всегда: 
Писал я неровно. 
Но я в цель иногда 
Попадал безусловно. 
Врагов мои песни весьма беспокоили, 
Причиняли порой им не мало вреда, 
Но эти удачи обычно мне стоили 
Большого труда, 
Очень, очень большого труда 
И обильного пота: 
Работа всегда есть работа. 
Зачем я стал бы это скрывать, 
Кого надувать? 
Перед кем гениальничать, 
Зарываться, скандальничать? 
Образ был бы не в точности верен —  
Сравнить себя с трудолюбивой пчелой, 
Но я все же скрывать не намерен, 
Что я очень гордился б такой похвалой. 
И к тому разговор мой весь клонится: 
Глуп, кто шумно за дутою славою гонится, 
Кто кривляется и ломается, 
В манифестах кичливых несет дребедень, 
А делом не занимается 
Каждый день, 
Каждый день, 
Каждый день! 

Гений, подлинный гений, бесспорный,  
Если он не работник упорный,  
Сколько б он ни шумел, свою славу трубя,  
Есть только лишь дробь самого себя.  
Кто хочет и мудро писать и напевно,  
Тот чеканит свой стиль ежедневно. 

«Лишь тот достоин жизни и свободы,  
Кто ежедневно с бою их берет!  
Всю жизнь в борьбе суровой, непрерывной,  
Дитя, и муж, и старец пусть идет». 

Гете. «Фауст» 

Мы все в своем деле — солдаты, 
Залог чьих побед — в непрерывной борьбе. 
Творец приведенной выше цитаты 
Сам сказал о себе: