Вчера, Бобровым утомленный, 
Я спал и видел странный сон! 
Как будто светлый Аполлон, 
За что, не знаю, прогневленный, 
Поэтам нашим смерть изрек; 
Изрек — и все упали мертвы, 
Невинны Аполлона жертвы! 
Иной из них окончил век, 
Сидя на чердаке высоком, 
В издранном шлафроке широком, 
Наг, голоден и утомлен 
Упрямой рифмой к светлу небу_. 
Другой, в Цитеру пренесен, 
Красу, умильную как Гебу, 
Хотел для нас насильно… петь 
И пал бес чувств в конце эклоги; 
Везде, о милосердны боги! 
Везде пирует алчна смерть, 
Косою острой быстро машет, 
Богату ниву аду пашет 
И губит Фебовых детей, 
Как ветр осенний злак полей! 
Меж тем в Элизии священном, 
Лавровым лесом осененном, 
Под шумом Касталийских вод, 
Певцов нечаянный приход 
Узнал почтенный Ломоносов, 
Херасков, сын и слава россов, 
Самолюбивый Фебов сын, 
Насмешник, грозный бич пороков, 
Замысловатый Сумароков 
И, Мельпомены друг, Княжнин. 
И ты сидел в толпе избранной, 
Стыдливой грацией венчанный, 
Певец прелестныя мечты, 
Между Психеи {1} легкокрылой 
И бога нежной красоты; 
И ты там был, наездник хилый 
Строптива девственниц седла, 
Трудолюбивый, как пчела, 
Отец стихов «Тилемахиды», 
И ты, что сотворил обиды 
Венере девственной, Барков! 
И ты, о мой певец беззлобный, 
Хемницер, в баснях бесподобный! - 
Все, словом, коих бог певцов 
Венчал бессмертия лучами, 
Сидели там олив в тени, 
Обнявшись с прежними врагами; 
Но спорили еще они 
О том, о сем — и не без шума 
(И в рае, думаю, у нас 
У всякого своя есть дума, 
Рассудок свой, и вкус, и глаз). 
Садились все за пир богатый, 
Как вдруг Майинин сын крылатый, 
Ниссланный вышним Божеством, 
Сказал сидящим за столом: 
«Сюда, на берег тихой Леты, 
Бредут покойные поэты; 
Они в реке сей погрузят 
Себя и вместе юных чад. 
Здесь опыт будет правосудный: 
Стихи и проза безрассудны 
Потонут вмиг: так Феб судил!» - 
Сказал Эрмий — и силой крыл 
От ада к небу воспарил. 
«Ага! — Фонвизин молвил братьям, - 
Здесь будет встреча не по платьям, 
Но по заслугам и уму». 
— «Да много ли, — в ответ ему 
Кричал, смеяся, Сумароков, - 
Певцов найдется без пороков? 
Поглотит Леты всех струя, 
Поглотит всех, иль я не я!» 
— «Посмотрим, — продолжал вполгласа 
Поэт, проклятый от Парнаса, - 
Егда прийдут...» Но вот они, 
Подобно как в осенни дни 
Поблеклы листия древесны, 
Что буря в долах разнесла, {2} - 
Так теням сим не весть числа! 
Идут толпой в ущелья тесны, 
К реке забвения стихов, 
Идут под бременем трудов; 
Безгласны, бледны, приступают, 
Любезных детищей купают... 
И более не зрят в волнах! 
Но тут Минос, певцам на страх, 
Старик угрюмый и курносый, 
Чинит расправу и вопросы: 
«Кто ты, вещай?» — «Я тот поэт, 
По счастью очень плодовитый 
(Был тени маленькой ответ), 
Я тот, венками роз увитый 
Поэт-философ-педагог, 
Который задушил Вергилья, 
Окоротил Алкею крылья. 
Я здесь! Сего бо хощет БогИ долг священныя природы_...» {3} 
— «Кто ж ты, болтун?» — «Я… Верзляков!» 
— «Ступай и окунися в воды!» 
— «Иду… во мне вся мерзнет кровь... 
Душа… всего… душа природы, 
Спаси… спаси меня, любовь! 
Авось...» — «Нет, нет, болтун несчастный, 
Довольно я с тобою выл!» - 
Сказал ему Эрот прекрасный, 
Который тут с Психеей был. 
«Ступай!» — Пошел, — и нет педанта. 
«Кто ты?» — спросил доносчик тень, 
Несущу связку фолианта? 
«Увы, я целу ночь и день 
Писал, пишу и вечно буду 
Писать… всё прозой, без еров_. 
Невинен я. На эту груду 
Смотри, здесь тысячи листов, 
Священной пылию покрытых, 
И нет ера ни одного. 
Да, я!..» — «Скорей купать его!» 
Но тут явились лица новы 
Из белокаменной Москвы. 
Какие странные обновы! 
От самых ног до головы 
Обшиты платья их листами, 
Где прозой детской и стихами 
Иной кладбище, мавзолей, 
Другой журнал души своей, 
Другой Меланию, Зюльмису, 
Луну, Веспера, голубков, 
Глафиру, Хлою, Милитрису, 
Баранов, кошек и котов {4} 
Воспел в стихах своих унылых 
На всякий лад для женщин милых 
(О, век железный!..). А оне 
Не только въяве, но во сне 
Поэтов не видали бедных. 
Из этих лиц уныло-бледных 
Один, причесанный в тупей, 
Поэт присяжный, князь вралей, 
На суд явил творенья новы. 
«Кто ты?» — «Увы, я пастушок, 
Вздыхатель, завсегда готовый; 
Вот мой венок и посошок, 
Вот мой букет цветов тафтяных, 
Вот список всех красот упрямых, 
Которыми дышал и жил, 
Которым я насильно мил. 
Вот мой баран, моя Аглая», - 
Сказал и, тягостно зевая, 
Спросонья в Лету поскользнул! 
«Уф! я устал, подайте стул, 
Позвольте мне, я очень славен. 
Бессмертен я, пока забавен». 
— «Кто ж ты?» — "_Я Русский и поэт_. 
Бегом бегу, лечу за славой, 
Мне враг чужой рассудок здравый. 
Для Русских прав мой толк кривой, 
И в том клянусь моей сумой". 
— «Да кто же ты?» — «Жан-Жак я Русский, 
Расин и Юнг, и Локк я Русский, 
Три драмы Русских сочинил 
Для Русских; нет уж боле сил 
Писать для Русских драмы слезны; 
Труды мои все бесполезны! 
Вина тому — разврат умов», - 
Сказал — в реку! и был таков! 
Тут Сафы русские печальны, 
Как бабки наши повивальны, 
Несли расплаканных детей. 
Одна — прости Бог эту даму! - 
Несла уродливую драму, 
Позор для ада и мужей, 
У коих сочиняют жены. 
«Вот мой Густав, герой влюбленный...» 
— «Ага! — судья певице сей, - 
Названья этого довольно: 
Сударыня! мне очень больно, 
Что вы, забыв последний стыд, 
Убили драмою Густава. 
В реку, в реку!» О, жалкий вид! 
О, тщетная поэтов слава! 
Исчезла Сафо наших дней 
С печальной драмою своей; 
Потом и две другие дамы, 
На дам живые эпиграммы, 
Нырнули в глубь туманных вод. 
«Кто ты?» — «Я — виноносный гений. 
Поэмы три да сотню од, 
Где всюду ночь, где всюду тени, 
_Где роща ржуща ружий ржот_, {5} 
Писал с заказу Глазунова 
Всегда на срок… Что вижу я? 
Здесь реет между вод ладья, 
А там, в разрывах черна крова, 
Урания — душа сих сфер 
И все титаны ледовиты, 
Прозрачной мантией покрыты, 
Слезят!» — Иссякнул изувер 
От взора пламенной Эгиды. 
Один отец «Телемахиды» 
Слова сии умел понять. 
На том брегу реки забвенья 
Стояли тени в изумленьи 
От речи сей: «Изволь купать 
Себя и всех своих уродов». - 
Сказал, не слушая доводов, 
Угрюмый ада судия. 
«Да всех поглотит вас струя!..» 
Но вдруг на адский берег дикий 
Призрак чудесный и великий 
В обширном дедовском возке 
Тихонько тянется к реке. 
Наместо клячей запряженны, 
Там люди в хомуты вложенны 
И тянут кое-как, гужом! 
За ним, как в осень трутни праздны, 
Крылатым в воздухе полком 
Летят толпою тени разны 
И там и сям. По слову: «Стой!» 
Кивнула бледна тень главой 
И вышла с кашлем из повозки. 
«Кто ты? — спросил ее Минос, - 
И кто сии?» — на сей вопрос: 
«Мы все с Невы поэты росски», - 
Сказала тень. — «Но кто сии 
Несчастны, в клячей превращенны?» 
— «Сочлены юные мои, 
Любовью к славе вдохновенны, 
Они Пожарского поют 
И топят старца Гермогена; 
Их мысль на небеса вперенна, 
Слова ж из Библии берут; 
Стихи их хоть немного жестки, 
Но истинно варяго-росски». 
— «Да кто ж ты сам?» — "_Я также член_; 
Кургановым писать учен; 
Известен стал не пустяками, 
Терпеньем, потом и трудами; 
Аз есмь зело славенофил_",- 
Сказал и пролог растворил. 
При слове сем в блаженной сени 
Поэтов приподнялись тени; 
Певец любовныя езды 
Осклабил взор усмешкой блудной 
И рек: «О муж, умом не скудный! 
Обретший редки красоты 
И смысл в моей „Деидамии“, 
Се ты! се ты!..» — «Слова пустые»,- 
Угрюмый судия сказал 
И в Лету путь им показал. 
К реке подвинулись толпою, 
Ныряли всячески в водах; 
Тот книжку потопил в струях, 
Тот целу книжищу с собою. 
Один, один славенофил, 
И то повыбившись из сил, 
За всю трудов своих громаду, 
За твердый ум и за дела 
Вкусил бессмертия награду. 
Тут тень к Миносу подошла 
Неряхой и в наряде странном, 
В широком шлафроке издранном, 
В пуху, с косматой головой, 
С салфеткой, с книгой под рукой. 
«Меня врасплох, — она сказала,- 
В обед нарочно смерть застала, 
Но с вами я опять готов 
Еще хоть сызнова отведать 
Вина и адских пирогов: 
Теперь же час, друзья, обедать. 
Я — вам знакомый, я — Крылов!» {6} 
«Крылов, Крылов», — в одно вскричало 
Собранье шумное духов, 
И эхо глухо повторяло 
Под сводом адским: «Здесь Крылов!» 
«Садись сюда, приятель милый! 
Здоров ли ты?» — «И так и сяк». 
-«Ну, что ж ты делал?» — «Всё пустяк - 
Тянул тихонько век унылый, 
Пил, сладко ел, а боле спал. 
Ну, вот, Минос, мои творенья, 
С собой я очень мало взял: 
Комедии, стихотворенья 
Да басни, — всё купай, купай!» 
О, чудо! — всплыли все, и вскоре 
Крылов, забыв житейско горе, 
Пошел обедать прямо в рай. 
Еще продлилось сновиденье, 
Но ваше длится ли терпенье 
Дослушать до конца его? 
Болтать, друзья, неосторожно - 
Другого и обидеть можно. 
А Боже упаси того! 

{1 Психею — душу или мечту — древние изображали в виде бабочки или 
крылатой девы, обнявшейся с Купидоном. 
2 Смотри VI песнь «Энеиды» 
3 Смотри «Тень Кука» 
4 Всё это, даже и кошки, воспеты в Москве — ссылаюсь на журналы. 
5 Этот стих взят из сочинений Боброва, я ничего не хочу присваивать. 
6 Крылов познакомился с духами через «Почту».}