Истории кружится колесо 
Пестрое, как колесо обозрения. 
Кого-то — наверх, прямо к солнцу, в гении, 
Кого-то в подвал. И на этом все. 

Разгрузит и, новых взяв пассажиров, 
Опять начнет не спеша кружить. 
И снова: кому-то — венки кумиров, 
Кому-то никем и нигде не быть. 

А сами при жизни иные души 
Из зависти что-нибудь да налгут, 
Напакостят, где-то почти придушат 
Иль нежно помоями обольют. 

О битвах в гражданскую, о революции - 
О, как научились судить-рядить! 
И зло, будто вынесли резолюцию: 
«Зачистить в преступники! Заклеймить!» 

Ну, а кого заклеймить, простите? 
Всех тех, кто вершили и кто решали, 
И холодно в бронзе или граните 
Потом с пьедесталов на нас взирали?! 

Иль тех, кто под небом тоскливо-грозным 
Стыл в мокрых окопах и вшей питал, 
Кто в визге свинца и жару тифозном 
Живот свой за светлое дело клал?! 

Неужто и впрямь они виноваты 
В том, что шагали в крови и мгле, 
И верили чисто, светло и свято 
В свободу и равенство на земле?! 

Так как же, простите за резкость, можно 
Плевать чуть не в лица отцам своим 
За то, что в пути их сурово-сложном 
Маршрут оказался вдруг в чем-то ложным 
И столько надежд обратилось в дым! 

Однако, быть может, идеи те 
Могли бы созреть до больших свершений, 
Когда б не «великий восточный гений», 
Приведший те замыслы к пустоте. 

Нет, даже не так, а к абсурду просто: 
Ведь самый высокий духовный свет, 
Вдруг сжатый и грубо лишенный роста, 
Стал бледной коптилкой на много лет. 

Но главный трагизм заключается в том, 
Что тот, кто сражался за свет Свободы, 
Смотрел на нее и на жизнь народа 
Сквозь прутья седой Колымы потом. 

Так можно ль позволить, чтоб так упрямо, 
Калеча заведомо суть идей, 
Стремились столкнуть беспощадно в яму 
Всех вместе: и жертвы, и палачей! 

Взгляните, взгляните: из тишины 
У братских могил, словно став парадом, 
Лихие бойцы гражданской войны 
Глядят на нас строгим и добрым взглядом. 

И сколько погоды бы ни менялись, 
Запомните, люди, их имена! 
Склонись перед ними, моя страна, 
Они ведь за счастье твое сражались!