Блеск любопытства в глазишках черных, 
Стойка, пробежка, тугой прыжок. 
Мчится к вершине ствола задорно 
Веселый и шустрый бурундучок. 

Бегает так он не для потехи - 
Трудяга за совесть, а не за страх. 
В защечных мешочках, как в двух рюкзачках, 
Он носит и носит к зиме орехи. 

А дом под корнями — сплошное чудо! 
Это и спальня, и сундучок. 
Орехов нередко порой до пуда 
Хранит в нем дотошный бурундучок. 

Но жадность сжигает людей иных 
Раньше, чем им довелось родиться. 
И люди порою «друзей меньших» 
Не бьют, а «гуманно» лишь грабят их, 
Грабеж — это все-таки не убийство! 

И, если матерому браконьеру 
Встретится норка бурундучка, 
Разбой совершится наверняка 
Самою подлою, злою мерой! 

И разве легко рассказать о том, 
Каким на закате сидит убитым 
«Хозяин», что видит вконец разрытым 
И в прах разоренным родимый дом. 

Охотники старые говорят 
(А старым охотникам как не верить!), 
Что слезы блестят на мордашке зверя, 
И это не столько от злой потери, 

Сколько обида туманит взгляд. 
Влезет на ветку бурундучок, 
Теперь его больше ничто не ранит, 
Ни есть и ни пить он уже не станет, 
Лишь стихнет, сгорбясь, как старичок. 

Тоска — будто льдинка: не жжет, не гложет, 
Охотники старые говорят, 
Что так на сучке просидеть он может 
Порой до пятнадцати дней подряд. 

От слабости шею не удержать, 
Стук сердца едва ощутим и редок... 
Он голову тихо в скрещенье веток 
Устроит и веки смежит опять... 

Мордашка забавная, полосатая 
Лежит на развилке без всяких сил... 
А жизнь в двух шагах с чебрецом и мятою, 
Да в горе порою никто не мил... 

А ветер предгрозья, тугой, колючий, 
Вдруг резко ударит, тряхнет сучок, 
И закачается бурундучок, 
Повиснув навек меж землей и тучей... 

Случалось, сова или хорь встревожит, 
Он храбро умел себя защитить. 
А подлость вот черную пережить 
Не каждое сердце, как видно, может...