Пером спокойным вам не передать, 
Что чувствует сегодня сердце, роясь 
В глубинах тела моего. 
Стою один — опущенный по пояс 
В большое горе. Горе, как вода, 
Течет вокруг; как темная звезда — 
Стоит над головой. Просторное, большое 
Оно отяготело навсегда,— 
Большая темная вода. 
Возьму крупицами разбросанное счастье, 
Переломлю два лучика звезды, 
У девушки лицо перецелую, 
Переболею до конца искусство, 
Всегда один,— я сохраню мою 
Простую жизнь. Но почему она, 
Она меня переболеть не хочет? 
И каждый час, и каждый миг 
Сознанья открывается родник: 
У жизни два крыла, и каждое из них 
Едва касается трудов моих. 
Они летят — распахнуты, далече, 
Ночуют на холодных площадях, 
Наутро бьются в окна учреждений, 
В заводские летают корпуса,— 
И вот — теплом обвеянные лица 
Готовы на работе слиться. 
Мне кажется тогда: 
Какая жизнь! 
И неужели это так и нужно, 
Чтоб в отдаленье жил писатель 
И вечно неудобный, как ребенок? 
Я говорю себе: не может быть, 
И должен я совсем иначе жить. 
Не может быть! 
И жарок лёт минут, 
И длится ожиданье, 
И тонкие часы поют, 
И вечер опустился на ладони, 
И вот я увидал большие руки — 
Они росли всегда со мной, 
Чуть розоватые и выпуклые, и в морщинках, 
И в узелочках жил,— сейчас они тверды, 
Напряжены едва заметной дрожью, 
Они спокойные и просятся к труду. 
Я руки положу на подоконник — 
Они спокойнее и тише станут, 
Их ночью звезды обольют, 
К ним утром зори прикоснутся, 
Согреет кожу трудовое солнце, 
Ну, а сейчас... 
Сейчас пускай дрожат,— 
Им все равно за мыслью не угнаться, 
Она растрескалась, летит, изнемогая, 
И все-таки еще твердит: 
Простая, 
Совсем простая — наша жизнь! 

1928