Мы разогнем усталые тела. 
Прекрасный вечер тает за окошком. 
Приготовленье пищи так приятно — 
кровавое искусство жить! 

Картофелины мечутся в кастрюльке, 
головками младенческими шевеля, 
багровым слизняком повисло мясо, 
тяжелое и липкое, едва 
его глотает бледная вода — 
полощет медленно и тихо розовеет, 
а мясо расправляется в длину 
и — обнаженное — идет ко дну. 

Вот луковицы выбегают, 
скрипят прозрачной скорлупой 
и вдруг, вывертываясь из нее, 
прекрасной наготой блистают; 
тут шевелится толстая морковь, 
кружками падая на блюдо, 
там прячется лукавый сельдерей 
в коронки тонкие кудрей, 
и репа твердой выструганной грудью 
качается атланта тяжелей. 

Прекрасный вечер тает за окном, 
но овощи блистают, словно днем. 
Их соберем спокойными руками, 
омоем бледною водой, 
они согреются в ладонях 
и медленно опустятся ко дну. 
И вспыхнет примус венчиком звенящим 
коротконогий карлик домовой. 
И это — смерть. Когда б видали мы 
не эти площади, не эти стены, 
а недра тепловатые земель, 
согретые весеннею истомой; 
когда б мы видели в сиянии лучей 
блаженное младенчество растений,— 
мы, верно б, опустились на колени 
перед кипящею кастрюлькой овощей. 

1929