Когда железные дороги 
Избороздили целый свет 
И колымажные берлоги - 
«Дела давно минувших лет», 

Когда и лошадь почтовая - 
Какой-то миф, как Буцефал, 
И кучер, мумия живая, 
Животным допотопным стал, - 

Тогда, хандрою и недугом 
Страдая, прячась от людей, 
Я по шоссе тащился цугом 
В рыдване прадедовских дней. 

И, распростившись с брегом финским, 
Я от родного рубежа 
_Петром Иванычем Добч_и_нским

 
Достиг местечка Парижа. 

Зато на станцию приеду - 
Что за возня, за беготня? 
Все смотрят, все ведут беседу 
Про мой рыдван и про меня. 

Я цель всеобщего вопроса: 
Что за урод тут, что за черт? 
Жандарм пришел, глядит он косо 
И строго требует паспорт. 

Он весь встревожен: не везу ли 
К карете пушки я тайком? 
Не адский ли снаряд? И пули 
В нем не набиты ли битком? 

Не еду ль я мутить Вандею? 
Коню троянскому под стать, 
В карете, может быть, имею 
Бивакирующую рать? 

Из зависти к Наполеону 
И чтоб потешить англичан, 
Уж не Вандомскую ль колонну 
Украл и сунул я в рыдван? 

Жандарм пугливыми глазами 
Бурбоном рад признать меня, 
Хоть нос мой, знаете вы сами, 
Совсем бурбонским не родня. 

В сарае затерялась сбруя, 
Все почтальоны на боку, 
А кони, на траве пируя, 
Давно в бессрочном отпуску. 

Всё разбрелось, пришло в упадок; 
И часто я полсуток жду, 
Пока не приведут в порядок 
Всю дожелезную езду. 

Что шаг, то новая помеха, 
И смех и горе! Вовсе нет! 
Другим смешно, мне ж не до смеха, 
Я жертвой всех дорожных бед. 

Измучился Улисс несчастный; 
Да и теперь, как вспомню я 
О вашей «Франции прекрасной», 
Коробит и тошнит меня. 

1851